Коробочка не засияла, не завибрировала и не задрожала. Она просто потеплела и размякла, как кусок воска. Теперь я увидела стык и замок. Они как будто всегда были там. Рядом со мной качалась на воде еще одна фигура, но она казалась такой далекой. Я была одна.
Я поддела стык ногтем, перебирая в уме, что найду под крышкой – старые фотографии, письма, дневник с исписанными маминым неразборчивым почерком страницами. Волшебную пуговку, цветные кольца. Я не чувствовала себя Пандорой, не верила, что нахожусь в шаге от катастрофы. Мне по-прежнему казалось, что то, что находится внутри коробки, можно взять руками, потрогать.
Я открыла замочек и подняла крышку.
И проснулась.
Дана толкнула Марион, и та упала вниз, провалилась в призрачный коридор зеркального мира. Последнее, что Марион увидела, прежде чем закрыть глаза, был кулак Даны, ударивший по стеклу.
Но в тот момент она еще верила, что умрет.
Марион оказалась права. Астрид Вашингтон была ведьмой с невероятными способностями. Мир, который она для себя создала – эта ловушка для души, куда сейчас попала Марион, – повторял дом, где Астрид умерла, до последней оконной перемычки.
По обе стороны коридоров тянулись двери, ведущие в комнаты, где было много книг и чистого белья, шахматных досок и ручных зеркал, чашек из костяного фарфора и щербатых сахарных голов цвета старой слоновой кости. Окна выходили на затянутое облаками зловещее небо – дом навеки застрял в фиолетовых сумерках позднего августовского вечера, когда Астрид Вашингтон умерла.
Марион в конце концов отпила из каждой. Напитки в них были горькими, вязкими и сладкими, как патока, или сбивали с ног, как удар молнии, обжигали язык и заставляли вспомнить то время, когда она была жива и ходила под настоящим небом в мире, кишевшем людьми.
Она не пьянела, но все равно пила. Одна играла в игры, как ребенок, предоставленный сам себе. Но это было уже после того, как прошло самое острое горе, первая волна отчаяния оттого, что она попала в капкан. Ужас случившегося накатывал волнами. Ее изгнали из мира, вынудив существовать в этом зале ожидания между жизнью и смертью. В промежутках между приступами отчаяния на нее надолго опускалось странное спокойствие. Она бегала по темным коридорам, рылась в сундуках и примеряла платья. Лежала в ожидании сна, который так и не приходил, кружилась на полированном паркете и танцевала в одиночестве под раздражающую вечную музыку. И всегда была одна. Одна.
Умереть здесь было нельзя. Когда она прибыла сюда, Астрид попыталась разорвать связывавшую их сетку безжалостным заклятьем. Будь они в человеческом мире, оно бы их убило. Но тут у нее просто ничего не вышло. Некоторые заклятья разорвать невозможно.
Впрочем, так ли это теперь было важно? Они все равно застряли здесь вдвоем, с заклятьем или без.
Тюремщица из Астрид вышла никудышная. Долгое заключение помутило ее разум, с каждым днем он все больше рассыпался в пыль. После нескольких приступов гнева она оставила Марион в покое. Иногда они сталкивались в коридорах, и Марион готова была поклясться, что Астрид не помнила, кто она такая. Со временем она возненавидела Астрид, как ненавидят солнце, которое появляется всего раз в неделю на час и не греет, а только дразнит, а после его ухода становится холоднее.
Жизнь в сумрачном царстве колдуньи не предусматривала излишеств. Лишившись всего – последней связи с реальностью, мирских желаний, плоти, румянца, невозможного без потерянного солнца, – Марион осталась лишь с безграничным запасом ярости. Ярость застилала глаза, полыхала на кончиках пальцев.
Но от нее тут не было никакого толку. И Марион лелеяла ее, пока она не стала чем-то другим – жаждой. Яростным стремлением сбежать из темницы и заставить Дану заплатить за содеянное. Так у Марион появилась цель. Оставалось найти средства.
Она часто сжимала в ладони дешевый золотой медальон – три осколка сердца на трех цепочках, сплавившиеся воедино. По краю медальона, в том месте, где он царапнул Дану по шее, запеклась сухая корка красновато-коричневой крови. Марион соскребла кровь ногтем и сложила засохшие гранулы в маленькую коробочку.
Позже, обнаружив заклинание в одной из книг Астрид, она поняла, для чего так бережно сохранила кровь Даны.
Это было подглядывающее заклинание.
Марион медленно налила воду в массивную серебряную чашу. Посыпала засохшей кровью Даны, произнесла слова заклинания и подождала. Поверхность затуманилась, заблестела, и в ней отразилась фигура – Дана с ее рыжими волосами, сердито сжатыми губами.
Склонившись над чашей, Марион стала наблюдать.
