Кэлен точно, совершенно, абсолютно точно знала, что никогда ни на что не променяет поцелуи Кары. И сейчас поняла, ощутила особенно остро: она зависима от них, просто зависима, да. Эти поцелуи превратились в её наркотик — с того, самого первого, у двери в прихожей, невозможно, невыносимо вкусного! И с тех пор они, поцелуи, становились только вкуснее… Кэлен наслаждалась ими, сходила по ним с ума, томилась без них — и таяла, отдаваясь, растворяясь вся, без остатка. Ее тело подчинялось этим поцелуям безропотно, оно млело, вибрировало, истекало желанием — от одних только этих поцелуев. Удивительно, странно, но на поцелуи Мэйсон Кэлен реагировала иначе, совсем иначе. Она и сама не смогла бы сказать, чем именно отличались одни поцелуи от других, но — они отличались, несомненно. И это тоже бесконечно изумляло её, Кэлен, — как же так, губы-то одни, а целуют по разному? И тело реагирует на эти — одни и те же губы — по разному. А может, тело реагирует не на губы, не на поцелуи, а именно на Кару или Мэйсон? Ведь правду Кэлен говорила тогда Сайферу — любят не только тело. Она, Кэлен, совершенно точно любила не только тело. И — любила не только телом…
А перед самым рассветом небо за окном, до того густо-синее, почти черное, вдруг сбрызнулось звездами, крупными, яркими… Или, может, оно и было таким всю ночь, да только Кэлен не замечала — она и в окно-то не смотрела, если честно, — а вот теперь, млея в объятиях Кары от тихого счастья, заполняющего её всю, целиком, без остатка, вдруг увидела. И аж задохнулась от обрушившейся враз красоты, невозможной, совершенной… завораживающей. Подняла голову, до того уютно лежавшую на груди Кары, выдохнула восхищенно:
— Милая, посмотри, какие звезды! Боже, кажется, я никогда в жизни не видела такого неба! Посмотри, посмотри же, ну!
— Зачем? — Кара покосилась в сторону окна и тут же вернула взгляд на лицо Кэлен. — Зачем мне звезды, любимая, если я могу смотреть в твои глаза? Для меня в них больше глубины… и тайны… и красоты, чем во всей Вселенной.
Горло перехватило, и слова застряли там, за этой преградой. Кэлен только и смогла, что улыбнуться, — благодарно, растроганно, светло… влюбленно. Опустила голову на грудь Кары. Зажмурилась. И губу прикусила, сильно, насколько сумела, почти до боли. Вовсе не для того, чтобы остановить слезы — их она сейчас не боялась, и не стыдилась, и категорически не хотела останавливать. Так что слезы были ни при чем, нет, — Кэлен боялась взорваться и расплескать это тихое счастье, что переполняло её. А слезы бежали… щекотали щеки, катились по переносице и, на миг, даже пол-мига зависнув на кончике носа, падали на губы. Кажется, впервые в жизни Кэлен Амнелл плакала от любви.
День.
Мэйсон пела в ванной. Кэлен так и замерла у двери, услышав… нет, если честно, она не сразу поняла, что это такое доносится сквозь шум льющейся воды. А когда поняла, расслышала, то и застыла, потрясенная, да что там, ошеломленная же просто, ну! И вовсе не вокальными данными Мэйсон — хотя, надо признать, пела та весьма прилично, чистенько, и голос приятный, более чем, — Кэлен до глубины души поразил выбор композиции для исполнения: напарница вдохновенно выводила под аккомпанемент барабанящих по дну кабины струй: „Я женщина в любвиии, и я сделаю всёё, ты только в мир мой войди, я тебя удержу…“.
