— Нет, — Кара с улыбкой развернулась совсем, лицом к Кэлен, прижалась ягодицами к узенькому — одно название, ей-богу! — подоконнику, притянула Кэлен к себе. — Тут другое… как бы объяснить? Ну вот бывало у тебя, что ты просыпаешься с таким ощущением… или беспокойством… как-будто в памяти что-то крутится, зудит. И ты как бы помнишь, что собиралась, должна что-то сделать, а что именно — не помнишь? Ты начинаешь думать, вспоминать… хлоп, тебя осеняет. И ты уже просто знаешь, что тебе нужно сделать… Ну вот, — она пожала плечами, улыбнувшись. — Как-то так, наверно.
— Удивительно, — Кэлен восхищенно покачала головой. Её и правда изумляло, приводило в восторг это вот взаимодействие между Карой и Мэйсон, малопонятное ей, Кэлен, но от этого только еще больше очаровывающее. — Звучит фантастически… как та же записка, но оставленная... прямо в мозгу!
— Хм… да, похоже на это, — и снова улыбнулась, немного смущенно. Кэлен улыбнулась в ответ, но прищурилась подозрительно:
— И что, ты вот появилась… в незнакомом месте, среди бела дня — и даже не удивилась, просто начала вспоминать, что тебе нужно сделать?
— Нууу… нет, не удивилась. Мэйсон и раньше привлекала меня, когда нужна была помощь с компьютером… всей этой сферой. Мэйсон же в этом плохо разбирается. Так что вот. Мы давно обо всем договорились, — Кара на миг опустила ресницы, затем глянула прямо в глаза Кэлен: — Я в тот день, когда ты подошла, так обрадовалась… и испугалась — вдруг ты поймешь… ну, поймешь, что это я, а не Мэйсон...— вздохнула горько: — Зачем я вообще от тебя скрывала все? Дура трусливая… — подалась вперед, прижимаясь, устроила подбородок в ямку между плечом и шеей Кэлен. И запыхтела. Прямо возле уха! Оно, ухо, вспыхнуло и расплавилось от нежности первым — и мгновенно. А следом стала плавиться и вся Кэлен, целиком, переполняясь умилением и — конечно же! — нежностью. А что сделаешь, если это вот её… их, Кары и Мэйсон, пыхтение, сердитое ли, обиженное — стало для Кэлен триггером, ключиком, в секунду открывающим плотину невозможной, невыносимой нежности? Кэлен пробралась пальцами под локоны на шею Кары, пощекотала, заставив её, Кару, вздрогнуть и затрепетать: не от неожиданности, нет, — от удовольствия. Шепнула:
— Не дура. Радость моя, ты совершенно точно не дура. Категорически! Ты просто боялась… и я понимаю. Все мы чего-то боимся… и часто.
— Мэйсон ничего не боится, — вздохнула, еще грустно, но в шепоте уже слышалась улыбка.
— Да ладно! — Кэлен фыркнула. — Твоя расчудесная альтернативная личность вовсе не безупречна, уж поверь. И она тоже трусит. Она боится, милая, боится собственных чувств. Боится любить… — и замолчала, смутившись. Или… ну, да, и незачем себе врать, — не смутилась она, испугалась. Говорить о любви Мэйсон, о её, Кэлен любви к Мэйсон было страшно. Не то чтобы уж совсем страшно, но… страшновато. И Кара, похоже, разделяла её опасения — и нежелание поднимать эту тему, — ибо напряглась, окаменев на пару секунд всем телом в объятиях Кэлен. Затем выдохнула тихим злым шепотом:
— Да? Значит, и на солнце есть пятна, — усмехнулась. — Ну и черт с ней! — и сильнее прижала к себе Кэлен, стиснув почти до боли, словно подтверждая — отчаянно, а оттого яростно, — свое право на неё. Кэлен снова пробежалась пальцами по ее шее, спустила руки на спину, откликнулась эхом, — облегченно звучащим, если честно, эхом:
— Да. Черт с ней.
Вновь они замолчали, погрузившись в тишину, умиротворенную, уютную. Кэлен, перебирая пальцами по спине Кары, то поднимаясь на шею, то спускаясь вниз, почти на талию, бездумно смотрела в окно. Там, снаружи, вовсю уже гуляли сумерки, холодные, еще по-весеннему мутные, непрозрачные, сиренево-серые. Надо же, стемнело… а кажется, еще совсем недавно, буквально же вот, только что, небо за окном и само стекло розовели от закатного солнца… Неужели они здесь, в комнате, так долго? Впрочем, в это время года закаты короткие, а сумерки быстрые. Кэлен чуть отстранилась, повернув голову, прижалась губами к щеке Кары. Почувствовала, как она, щека, дрогнула: Кара улыбнулась. Конечно же, они еще поговорят — о Мэйсон, о любви Кэлен к ней. Кэлен понимала: этого никак не избежать, да и не стоит избегать-то. В этом их странном треугольнике и без того все непросто, так что незачем, категорически незачем еще усложнять молчанием, непроясненностью. Они поговорят, обязательно. Но не сейчас, нет. Позже. А пока им нужен отдых — от трудных разговоров, трудных чувств, трудных переживаний.
