Кара вздохнула — тяжело, горько, — даже не вздохнула, застонала. Попыхтела обиженно. Зашевелилась, выбираясь из рук Кэлен, поднялась — медленно, нехотя, буркнула:
— Да. Мэйсон совершенно нечего тут делать, — и попросила, не глядя на Кэлен: — Проводишь меня?
Горло перемкнуло — боже, Кара будто на войну уходит, ну! — Кэлен сглотнула, с трудом проталкивая вязкий ком, тоже встала с кресла. Бросила взгляд на Анну — улыбается, опустив ресницы. Вот чему, интересно? А Льюис вдруг вскинула глаза на Кэлен — смеющиеся, черт побери! — подмигнула. И посмотрела на дочь:
— Ты будто в последний путь собралась, лялька. Уж на совсем-то не прощайся…
“Лялька” фыркнула сердитым ежом, рванула из гостиной, потянув за собой оторопевшую Кэлен… У открытой двери в подвал Кара остановилась, повернулась, глянула в глаза, хмуро, пронзительно, требовательно… отчаянно:
— Ты ведь заставишь её уйти, когда она закончит там с этими трубами?
Кэлен сглотнула, не отводя взгляда от умоляющих зеленых глаз, кивнула:
— Конечно, — и, после секундного молчания, протянула с сомнением: — Но… Думаешь, у меня получится? Она послушается меня? — а сердце сжалось от накатившего вновь ужаса: ну вот, вот оно и начинается. Да, сейчас Каре она, Кэлен, может пообещать все, что угодно — лишь бы не плескалось смешанное с болью отчаяние в любимых глазах. Искренне пообещать! А потом? Как Кэлен будет объясняться с Мэйсон? Как скажет той, что сегодня рядом с собой желает видеть не её, а Кару? Конечно, в глазах Мэйсон не будет боли, нет — они просто застынут, закрывшись непробиваемой ледяной стеной равнодушия. И от этого будет только хуже: Кэлен-то знает, что прячется там, за этой стеной. Все та же боль. Замороженная, затаившаяся, перечеркнутая кривой ухмылкой... Конечно, Кэлен может себя убедить, что Мэйсон и в самом деле ничего не чувствует, что это вот равнодушие — настоящее, неподдельное. Что ей, Мэйсон все равно. Вот только она, Кэлен, все меньше и меньше верит в это. А значит… значит, не будет легко. И просто, черт побери, тоже не будет — нечего даже надеяться, ну!
— Послушается, — голос Кары вырвал ее из невеселых размышлений. — Еще как послушается. Она тебя уважает, любимая, — Кара улыбнулась, обвила ее талию руками, прижалась.
— Да? — Кэлен улыбнулась в ответ, обнимая Кару. Черт с ним, она объяснится с Мэйсон. Вот наврет сама себе, что её чертова напарница — бесчувственный чурбан, и объяснится. Потребует вернуть Кару через два часа. Да, именно. Вот ради этой улыбки. И ради этого солнца в зеленых глазах. — Уважает? — хмыкнула. — Я в этом не уверена, но раз ты говоришь… Иди сюда, — припала к ее губам, растворяя в поцелуе все свои сомнения, метания, мучительные мысли. Оторвавшись, согрелась в солнечном взгляде: — Ну, пойдем вниз?
— Нет, — покачала головой. — Ты возвращайся к маме.
— Подожди, как так? А поговорить с Мэйсон?
— Да я сама… — отвела взгляд. — Я… ты прости, я вообще не должна была тебя просить об этом. Вот, у меня телефон Мэйсон, — выудила аппарат из заднего кармана джинсов, показала его, словно боялась, что Кэлен ей не поверит. Я ей напишу прямо здесь. А ты не должна на себя это брать, любимая.
— Кара!
— Кэлен, правда, — посмотрела в глаза. — Все в порядке. Просто если она упрется… ну, знаешь, она ведь упрямая, а иногда на нее вообще находит… Вот если она не захочет соблюдать наши договоренности — ты её заставь, хорошо?
— Да, милая, — Кэлен погладила пальцами её лицо. — Обещаю. Я верну тебя через два часа. Я хочу быть с тобой. Только с тобой, моя радость, — и чуть не ослепла от солнечной вспышки, чуть не сгорела в жарком благодарном пламени. Кара промолчала — но её глаза сказали всё. Всё, что нужно, всё, что Кэлен хотела бы сейчас услышать — и даже больше. Кэлен с улыбкой коснулась губами её губ: — Ладно. Все, топай. До встречи, моя радость.
Анна все так же сидела в кресле, все с тем же бокалом в руке — кажется, даже уровень коньяка в нем был все тот же. Подняла на вошедшую Кэлен блестящие, все такие же лукавые глаза:
— Так значит, ты любишь обеих моих девочек, детка?
Кэлен запнулась то ли о ковер, то ли о собственные ноги, чудом на них, ногах, удержалась, сохранив равновесие — но захлебнувшись испугом пополам с изумлением. Добралась таки до второго кресла, уронила себя в него и лишь после спросила, искренне надеясь, что на лице ничего, кроме легкого удивления, не отражается:
— Что? С чего ты взяла?
Анна тихо рассмеялась, запрокинув голову, погладила примостившуюся на коленях Снежку. Вновь прищурилась:
— Брось! Видела же я твою борьбу с самой собой… Если бы с Мэйсон вы и впрямь были только коллегами, даже и напарниками… выбор был бы не таким мучительным, правда?
Кэлен на секунду опустила ресницы, вздохнула… улыбнулась Анне:
— От тебя ничего не скроешь, да?
— Детка, я сколько лет работала в полиции? Даже не стану говорить, испугаешься, — и вновь она рассмеялась тихо и коротко. Смочила губы в коньяке, провела по ним языком, прикрыла глаза, смакуя попавшие на него капли. И в очередной раз пронзила взглядом Кэлен: — Ну так, значит, что? Я права?
