— Не могу согласиться, — заметил доктор Швендтнер, понизив голос. — Лгать, давая честное слово, — вот это действительно признак загнивания. В то же время звание почетного доктора, Honoris Causa, орден The Honorable в Англии, First Class Honors в Ирландии, орден Почетного легиона во Франции — по-прежнему не пустые слова.
— Ерунда! — Марков хлопнул рукой по столу. — Капитан Скеттино первым высадился на берег так, словно совершал нечто само собой разумеющееся. Это реальность. Quod erat demonstandum.
— Действительно, мир в ужасе от его поступка, и все же… Да, возможно, честь нынче большая редкость, да, возможно, она находится на грани вымирания, но едва ли кто-то этому рад. Офицерская честь, аристократическая честь и им подобные понятия канули в прошлое. Вероятно, в спортивной среде принципы чести тоже не действуют, потому что жульничают все. Но как только речь заходит о близком нам человеке, мы немедленно вспоминаем о чести. Мы ведь не станем обманывать своего отца или деда? Соседа, которого знаем много лет, мать своих детей или близкого друга? А если мы все же на это пойдем, то грош нам цена, вот что я вам скажу.
— Давно не слыхал такой редкостной бредятины, — язвительно отозвался Марков.
Доктор Швендтнер, властно взмахнув руками, продолжил:
— Потому что честь — это не то, за что нам платят. Не то, что мы обязаны выполнять. Не то, для чего существуют законы. В конечном счете…
— Аминь, — вскричал Марков. — Аминь!
— В конечном счете, — упрямо повторил доктор Швендтнер, — только честь и отличает цивилизованного человека от дикаря.
Марков пронзительно расхохотался:
— Что за чушь! Отец, сосед, жена? Коллега, вам ли не знать, что именно в этих отношениях и цветут пышным цветом самые головокружительные интриги?! Я вам скажу, что теперь честь. Честь — это когда супруги разводятся и не перестают ссориться, пока от их отношений не останется камня на камне. Честь — это когда начальник благодарит сотрудника за сто часов сверхурочной работы и дарит ему ручку с логотипом фирмы. Честь — это когда здесь, в городе, турецкий семейный клан убивает одну из своих, потому что она не носит хиджаб и встречается с роллером. Честь — это когда проститутка, к которой ты захаживаешь, без презерватива…
— Silentium! Silentium![7] — повысил голос Лен-цен. — С латынью я на «вы», но по-итальянски понимаю. Фамилия этого человека — Скеттино? Если не ошибаюсь, она означает «катание на роликах». Что ж, человеку с такой фамилией несложно проскользнуть на спасательную шлюпку.
Рука Ленцена резко описала над столом полукруг, и бокал сидевшего рядом Маркова опрокинулся.
Брызги красного вина живописно растеклись по белоснежной скатерти и за ее пределами. Собеседники как по команде встали из-за стола, забрав свои бокалы. Герр К. тотчас поспешил в служебное помещение, чтобы позвать уборщицу.
Марков, единственный, кто остался сидеть, изумленно таращился на разрастающуюся лужу, которая сначала сбегала со скатерти на пол тонкой струйкой, а спустя короткое время превратилась в густые красные капли, падавшие в ритме угасающего сердцебиения. Так продолжалось до тех пор, пока герр К. решительным движением не убрал скатерть со стола.
— Это чудо, — пролепетал Марков. — В самом деле, это просто чудо из чудес.
И пока официантка заново накрывала на стол, он поделился с друзьями своими детскими воспоминаниями о первом в жизни походе в оперу, которые неожиданно всплыли в памяти буквально сегодня утром. Марков снова приукрасил события, добавив к рассказу выдуманный разговор с матерью по дороге домой, в котором маленький Оскар якобы с недоумением спрашивал, какой артист или певец согласился бы играть в спектакле, зная, что его там совершенно точно застрелят?
— Угадайте, дорогой Шлак, а может, и вы сообразите, Швендтнер, что она сказала?
Те не ответили.
— Она сказала: «Возможность хотя бы однажды выступить в этом театре — большая честь, даже, пожалуй, величайшая честь для каждого артиста». — Марков торжествующе огляделся вокруг, наслаждаясь ощущением собственной правоты.
— Надеюсь, он не заладит опять свое «quod erat demonstandum», — прошептал Ленцен Швендтнеру.
Марков и в самом деле этого не сделал. Он вдруг вскочил из-за стола, крикнул: «Который час?» — и объяснил друзьям, что ему надо идти в оперу сегодня, сию минуту, «Евгений Онегин», да-да, та самая опера, удивительное совпадение, он потом объяснит, чуть не забыл, есть второй билет, если кто-нибудь хочет составить ему компанию… Дамы? Сильвия? Нет. Роза? Швендтнер? Ленцен? Пашке? Шлак? Ну, нет так нет. Марков быстро вышел из ресторана, помахав рукой, и ушел, не оборачиваясь. Остальные какое-то время сидели молча.
— Напомните, что вы говорили про катание на роликах? — спросила Роза у Ленцена.
— Это уже не важно, — отозвался тот.
