Добравшись до места исторической дуэли, Шилль не обнаружил там ничего, кроме пустынной прогалины, буроватого подлеска и строя голых буков, десятилетиями упорно стремящихся ввысь и своей тоскливой зимней безлиственностью не создающих ни малейшей услады для глаз. Несколько растерянный, Шилль стоял на лесной развилке неподалеку от Хоэнлихена, возле которой, по словам крикливого главы краеведческого клуба, и совершился поединок между двумя нацистами. Он, впрочем, и не ожидал ничего другого, но, как и всегда при посещении подобных мест, был поражен тем, насколько заурядными они могут оказаться.
Заморосил мелкий дождик, ветхая деревянная скамейка у перекрестка всем своим видом призывала долго тут не задерживаться. То, что когда-то здесь происходило, поросло не просто быльем, а самым настоящим лесом. Следов или признаков того, что тут когда-то стрелялись, теша себя иллюзией необходимости доказать любовь, отстоять честь и так далее в том же духе, увы, не сохранилось. Зато каждый комок грязи на здешней земле, каждый камешек на дороге, казалось, демонстрирует большую жизнестойкость, нежели драматическая интерлюдия, разыгравшаяся тут семьдесят с лишним лет назад.
Лес стоял холодный и неподвижный.
Шилль наклонился, выкопал из земли грязный кругловатый камень, долго смотрел на него, а затем положил в карман тренча.
По пути сюда, в региональном экспрессе из Берлина в Фюрстенберг, он сидел среди других пассажиров, рассеянно глядевших в окно, резюмировал все, что знал об этой последней на данный момент немецкой дуэли, чтобы решить, из какого пистолета стрелять, и пытался представить, что за человек когда-то держал его в руках.
На тех немногих фотографиях противников, которые Шиллю удалось найти, оба позировали в военной форме, лица у обоих были самые обычные — у Хорста Кручинны строгое и дерзкое, у Роланда Штрунка самоуверенное и хитрое. Повод для дуэли, супружеская измена или подозрение в супружеской измене, представлялся Шиллю неуместно тривиальным, а с учетом амбиций Третьего рейха по завоеванию мира и просто глупым. Зарубежный корреспондент газеты «Фёлькишер беобахтер» вызывает на поединок личного адъютанта рейхсюгендфюрера Бальдура фон Шираха из-за женщины? Ситуация показалась Шиллю еще более гротескной после того, как он выяснил, что в 1933 году в стране отменили запрет на дуэли, ранее действовавший для членов СА и СС. Были созданы полуофициальные суды чести и третейские суды; входившие в них высокопоставленные воен ные выносили вердикт, подлежит ли то или иное оскорбление урегулированию при помощи дуэли.
По мнению Шилля, такое отношение к дуэлям было по сути государственной санкцией на убийство. Тысяча девятьсот тридцать седьмой год, сле-дующий за годом Олимпийских игр в Берлине и предшествующий году Хрустальной ночи, стал переходным периодом, последним всплеском нормальности, и в его контексте хоэнлихенская дуэль выглядела прелюдией к безумию, тень которого уже неотвратимо нависала над Германией и всей Европой.
Шилль считал, что дуэль есть не более чем акт эмансипации и самоутверждения, лишенный всякой законности. Два человека встают лицом к лицу, ибо знают, что никакой закон им не поможет, и ищут решение, которое нельзя найти где-либо еще или у кого-либо еще. Наглое разрушение Марковым его союза с Констанцией касалось только их двоих, и ни судьи, ни врачи, ни все прочие люди в мире не могли ничем помочь, да и ущерб являлся непоправимым. Одна лишь мысль о том, что он стал бы беседовать с Марковым и, того хуже, с Констанцией об их чувствах и травмах в присутствии судейского форума, вызывала у Шилля дурноту, и он скорее предпочел бы застрелиться, чем участвовать в эдаком обсуждении.
— Не надо стрельбы!
Чья-то рука коснулась колена Шилля, и он подскочил на месте. Пожилая дама, сидевшая напротив, с беспокойством смотрела на него.
— Вы сейчас воскликнули, что хотите кого-то застрелить, — пояснила она.
Шилль вгляделся в морщинистое и при этом розовое, словно у юной девушки, лицо, обрамленное старомодным темно-зеленым платком.
— О, простите. А я и не заметил.
Она покачала головой.
— Кто вас так разозлил?
— А-а, кое-кто. — Шилль протер глаза. — Допустим, один клоун, глупый клоун.
— Он увел у вас женщину?
— Ну, можно и так выразиться.
— Это, конечно, печально. Но, увы, бывает. Вы, главное, не наломайте дров, а иначе с вами произойдет то же самое, что случилось с моим кузеном из Данненвальде.
Старушка смотрела на Шилля так, будто он знал этого кузена, но Шилль, конечно, слышал о нем впервые. По соседству с ними в вагоне сидела парочка в потертой, выцветшей одежде и что-то печатала на клавиатурах своих ноутбуков. Названия станций объявлялись на немецком и (к счастью, более коротко) английском языках.
— И что же случилось с вашим кузеном из Данненвальде?
— Он похоронил самого себя.
— Похоронил самого себя?
— Совершенно верно, — кивнула дама, выпрямляя спину и застегивая бежевое шерстяное пальто, отчего серебряная брошь бабочка на лацкане взмахнула крылышками.
— Вы имеете в виду, он был погребен заживо? Он, вероятно, работал шахтером?
