Основы драматургии полностью

«Главным нервом театрального интереса все-таки, как ни грубо звучит это слово, является любопытство. Cupiditas rerum novarum – жажда нового, неизвестного – вот что увлекает прежде всего. Но современный театр – отдельные талантливые пьесы не в счет – скучен прежде всего потому, что не возбуждает любопытства».

Невнятность, вычурность, мрачность, визуальные трюки, многословная многозначительность и вялая бездейственность пьес и спектаклей многим кажутся непременными признаками глубины и значительности. Знаменитая фраза «Чем будем удивлять?» становится для некоторых драматургов и режиссеров основной целью. Перестановки эпизодов во времени, разорванность сюжета или пренебрежение им, чрезмерная метафоричность кажутся кому-то опьяняюще новым. Эпизоды не складываются в целое, а заслоняют и разламывают его. Рассчитанное на аплодисменты сцендвижение, сложные, эффектные, искусно и искусственно выстроенные мизансцены, с балетным мастерством поставленные танцы стали непременными атрибутами модных драматических спектаклей. Барочная изощренность считается признаком яркой театральности. Приемы, приемы и приемы – вот что главное. Такие пьесы и спектакли приводят на ум отзыв Чехова о Леониде Андрееве: в нем «нет простоты, и талант его напоминает пение искусственного соловья». Как писал Лев Толстой, «поддельное искусство, как проститутка, должно быть всегда изукрашено».

Против излишней красивости и усложненности предостерегал драматургов еще Аристотель. За простоту ратовал и знаменитый философ Дэвид Юм (XVIII в.), чьи утверждения в равной мере можно отнести и к драматургии, и к театру:

«В книгах, также как в женщине, известная простота манер и платья привлекает больше, чем яркость красок, напыщенность и разукрашенный вид, которые могут лишь ослепить взор, но не вызывают любовной склонности».

К простоте стремились чуть ли все крупные творцы, причем тогда, когда они уже приобрели общее признание и им как бы уже незачем было стремиться к совершенству. «Высокая простота искусства – это вершина, а не фундамент, к ней приходят, а не отталкиваются» (В. Мейерхольд). Таких высказываний можно привести множество.

Перефразируя Генриха Гейне, можно сказать, что драматурги «начинают с того, что пишут просто и плохо, потом сложно и плохо и, наконец, просто и хорошо. Последнее удается немногим». Но как провести грань между примитивностью и художественной простотой? Об этом задумывался еще тот же Дэвид Юм: «Я нахожу, что очень трудно, пожалуй, даже невозможно объяснить словами, где именно находится эта правильная середина между излишней простотой и излишней изощренностью». Но тут же философ добавляет: «Нам следует больше остерегаться излишней изощренности, чем излишней простоты, ибо излишняя изощренность менее прекрасна и более опасна, чем простота». Ту же мысль иначе выразил Лев Толстой: «Простое и безыскусственное может быть нехорошо, но непростое и искусственное не может быть хорошо».

Действительно, определить четко, что такое простота в драме или спектакле, трудно, тем более в этих кратких заметках. Ясно, что она не означает отказа от хорошего диалога, от напряженного конфликта, от интересных характеров и вообще от использования всего арсенала средств, которыми располагают драматургия и режиссура. Наоборот, она предполагает это. Румяна и белила нужны лишь тогда, когда под ними не скрывается истинная красота. Как писал Станиславский, «в искусстве чем проще, тем труднее… Художник должен быть прост, но простота его идет от богатства, а не от бедности воображения».

Простота – это освобождение от всего лишнего: от ложной красивости, от самопоказа, от эффектных, но не служащих делу приемов, от демонстрации своей гениальности, своего остроумия и своего кругозора. Если пьеса или спектакль имеют идею, более или менее ясную их автору, то все хорошо и не лишне, что помогает выразить эту идею, и плохо и лишне все, что усложняет ее выражение. Хорошо все, что подчинено целому, и плохо все, что это целое дробит и ему не служит.