Простота, доведенная до совершенства, не лишает произведение значимости и не ограничивает фантазию автора, позволяя создавать пьесы и спектакли самых разных жанров. Однако простота не выпячивает глубину и достоинства произведения, а маскирует их. По этой причине у многих читателей/зрителей (а также у режиссеров и критиков) она нередко ассоциируется с примитивностью, с недостатком таланта автора и его неумением выражать глубокие идеи. По словам Жана Кокто, «обычно думают, что стиль – это сложный способ выражения простых вещей. На самом же деле это простой способ выражения вещей сложных».
Замечательная фраза Пушкина «Прелесть нагой простоты нам так еще непонятна» сегодня справедлива как никогда. Поэтому следование простоте требует от художника определенной самоотверженности: он должен сознавать, что многим знатокам не дано понимать и ценить простоту. Пушкин испытал такое непонимание на себе. Его поздние поэмы и повести были встречены читающей публикой прохладно. В стихах не видели пышности и красоты, а проза казалась еще беднее. Неслучайно Гоголь отметил, что Пушкин ее «упростил до того, что даже не нашли никакого достоинства в первых повестях его». Даже спустя четверть века Лев Толстой находил, что повести Пушкина «голы как-то», и лишь еще лет через двадцать оценил их в полной мере: «Не только Пушкиным прежде, но ничем я, кажется, никогда так не восхищался».
В драматургии умение владеть простотой особенно важно. Пьеса лишена авторских объяснений, диалог ее чуждается многословия и чрезмерной «литературности», и вместе с тем драма должна выражать самое сложное и трудное: человеческие чувства и отношения.
Эта кажущаяся простота требует тщательного обдумывания и очень серьезного труда. Необходимо постоянное внимание к идее (этическая миссия театра для меня важна), конструкции, сюжету, сценичности, действию, диалогу, соблюдению принципа «ничего лишнего»: ни лишних слов, ни лишних персонажей, ни лишних линий действия. Это не значит, что пьеса должна быть «хорошо сделанной», но она должна быть сделана хорошо. Для многих режиссеров и ориентирующихся на них драматургов это скорее недостаток, чем достоинство. Им нужны «воздух», «оригинальность» и свобода для разных сценических приемов. «Краткость, ясность и простота выражения», которых требовал от искусства Лев Толстой, кажутся им неинтересными. В качестве персонажей им нужны не обычные люди, «как мы с вами», а нечто более экзотическое: губернаторы, олигархи, нобелевские лауреаты, бомжи, наполеоны и персонажи с комплексами. Им кажется, что чем выше должность и титул персонажа, тем значительнее драматургия. Пьеса без крайностей и эпатажа (драки, убийства, насилие, скандальные сцены, секс, обнаженка) кажется им пресной. Спектакль без технических наворотов, диалог без площадного жаргона, сленга и нецензурной лексики – того, что многим кажется признаком «современности», – выглядит для них скучным. Однако, если блюдо хорошо приготовлено, нет надобности сдабривать его избытком перца и горчицы. Отражение самых неприглядных сторон действительности не обязательно должно сопровождаться развращающим действием на зрителя, и без того не страдающего избытком культуры.
По мере своих сил и способностей я стремлюсь к простоте письма, часто кажущейся. При работе над пьесой я часто вспоминаю слова Дидро: «Мы, отчасти знающие, как трудно и почетно писать просто…» Не уверен, почетно ли, но трудно. В моих пьесах обычно нет громких событий, рассуждений о высоких материях. Нет морализаторства и проповедничества. Нет зауми и ложной многозначительности. Действие развивается как-то уж очень легко и катится само собой без всякой видимой заслуги автора. Я всегда знал, что по этой причине иные «знатоки» могут счесть такие пьесы «незатейливыми», но продолжаю писать так, как считаю нужным. Только драматург знает, сколько раз приходится взвешивать каждое слово диалога и какого труда требуют простота слога и неостановимость действия.
