«Режиссер может быть и должен быть посредником между автором и сценой… Но может быть иначе: поставив себя центром, проведя, так сказать, меридиан через свой собственный режиссерский пуп, режиссер видит только клеточки и квадратики своего плана. В первом случае режиссер “заражается” от актера – и благо тогда театру, во втором – он старается “заразить” актеров от себя – и горе тогда театру! Так и по отношению к автору. Режиссер творит, соприкоснувшись с автором, – это одно. Автор мерцает, как скверный ночник, потому что режиссер собирается зажечь поэта пучком собственной соломы, – это другое.
Еще 25–30 лет назад режиссер был просто чем-то вроде заспанного будочника с алебардой, которого задачей было блюсти за порядком, “тащить и не пущать”. И вдруг – не угодно ли? – за четверть века вырос новый вседержитель театра, у которого оказалась какая-то великая книга театральной каббалы, – и театр стал “проявлением во вне” воли режиссера, “объективациею” режиссерской идеи, явью режиссерской грезы. Да что же такое случилось? На Синай, что ли, ходили режиссеры и там получили скрижали Завета?
Так как чуда богоявления мы за режиссерами не знаем, то уже по одному этому, в силу нашего уважения и почтения к преемственности исторической традиции и прошлому театра, мы должны признать в режиссерском захвате нечто искусственное, ложное, не имевшее возможности исторически даже созреть…
В том самомнении, которым нынче одержимы режиссеры, они мыслят не цветною симфониею талантливого ансамбля, но геометрическими фигурами собственного, обычно сухого воображения.
Актер лишается права видеть собственными глазами, слышать собственными ушами. Автор проходит через “художественный”темперамент режиссера и в таком виде, отраженный режиссерским зеркалом, становится источником света и истины для актера!
Между художниками сцены, авторами и исполнителями не должно быть преломляющей призмы режиссерского всевластия.
Отсутствие художественно-театрального стиля, основанного на единстве литературной и сценической традиции, и является главной причиной того, что история нашего театра за последние 25 лет представляет мартиролог убиенных, истерзанных, оболганных, оклеветанных и извращенных пьес, поставленных совершенно так, как анекдотический солдат варил щи из топора или гвоздя.
Поставить, например, Островского – значит поставить себя вместо Островского. Когда-то “Гроза” была пьеса Островского. Теперь это пьеса режиссера Александринского театра».
Как говорится, словно в воду глядел.
