Лизета не разговаривала с Алисой три дня. Один день она пролежала, на другой прошлась по двору и поглядела на соседние лачуги, на третий села прясть лен. Два дня ела хлеб и мясо из своего шкафа, на третий подошла к столу, взяла в мисочке еду, села к себе на кровать и поела. А на четвертый свекровь уже рано утром стояла в двери хлева и улыбалась как ни в чем не бывало. Все эти три дня Алиса совсем извелась, настроение у нее без конца менялось, порою она испытывала обиду, считая себя правой, потом ее охватывало нестерпимое сознание вины и стыда. Казалось, с ней перестанет разговаривать не только свекровь, но постепенно отвернутся и все остальные. Алиса чувствовала себя страшно одинокой, но твердо решила никому не жаловаться — ни Петерису, ни родителям, которые собирались прийти в воскресенье, если только будет хорошая погода.
И вот настало воскресное утро, прохладное, но солнечное.
— Ты, дочка, вымя перед дойкой массируешь? — ласково спросила свекровь.
— Да, — едва выдохнула от неожиданности Алиса. К горлу подступил комок. Но она так сжала зубы, что они заскрипели, и глаза остались сухими.
— А соски вытираешь?
— Да.
— Сухим или мокрым?
— Смачиваю и отнимаю.
Алиса показала на тряпку, висевшую на сломанной загородке для свиней.
— Ты как, тянешь или сжимаешь, когда доишь?
— Не знаю.
Лизета подошла поближе, наклонилась и долго внимательно смотрела, как Алиса доит.
— А я привыкла сжимать, — сказала она наконец.
Лизета с минуту постояла возле коровы, поговорила с ней, погладила, затем продолжала:
— А как подоишь, смотришь, не осталось ли что на сосках?
— Да, и вытираю.
Свекровь благосклонно и добродушно делилась жизненной мудростью, пока Алиса цедила молоко, ставила его на бочонок студить, мыла цедилку, подойник и — потом — пока невестка готовила завтрак.
— Зачем напрасно жир переводить, когда мясо жаришь?
— Так пригорит же.
— Почему пригорит! Ножом прижимать надо! И не ставь на такой жаркий огонь!
— Как хворост загорится, сразу сильный огонь.
— А ты обожди, пока ослабнет.
Эрнестина дала Алисе с собой дюжину яиц. Алиса решила к воскресному завтраку приготовить яичницу из расчета по яйцу на каждого.
— Чего это ты такое барское лакомство затеяла! Яйца! Их на рынок везти можно… Мне не жарь!
Два яйца, журча, растеклись по раскаленной сковородке.
— Ну, коли тебе, дочка, не жаль, жарь и на мою долю.
Алиса разбила о край сковородки третье яйцо.
— Сегодня гости будут? — осведомилась Лизета.
— Да собирались.
Алиса удивилась, откуда это Лизете известно. Должно быть, Петерис передал.
— Так уж ты как следует жалуйся на свою свекровь-то!
— За что?
— Да разве я знаю, за что? Целых три дня в мою сторону не глядела, не разговаривала. Не знаю, чем я согрешила.
Алиса оторопела. Уже она искусала губы, чтоб не заплакать, отворачивалась, но скрыть свое состояние от Лизеты, сидевшей прямо против нее, было трудно.
— Я учить тебя, дочка, не хочу. Только вот что скажу тебе. Коли замужем ты, так на первом месте держи мужа. Вот как! Мужа надо слушать, все рассказывать ему, заботиться о нем, обихоживать, чтоб доволен был. Муж всему голова. Он господин твой. А жаловаться родителям последнее дело. Когда старики в жизнь молодых мешаются, ничего хорошего не выходит. Вот так, дочка!
— Я ни на кого жаловаться не собираюсь. Сама была виновата и…
Алиса не договорила.
— Ну вот и ладно, вот и правильно.
Лизета смахнула пальцем крупную слезу.
Завтрак был готов, но Петериса все не было. Он пошел смотреть, подсохла ли земля. Окрестные новохозяева уже начали пахать, но в «Апситес» земли всякой довольно: на холме глина, в низине торф, а на лесной опушке песок да камни. «Не станешь же в жиже барахтаться», — сказал Петерис, хоть и горел нетерпением встать за плуг.
— Идет, — наконец сказала Лизета, развеяв молчание.
Раскрасневшийся, будто чем-то недовольный, Петерис сел за стол и принялся есть.
— Надо попробовать, — вдруг заговорил он.
— Что, Петерис?
— Пахать пора! — неожиданно резко отозвался Петерис, словно Алиса его обидела тем, что не догадалась, чем сейчас заняты все его мысли.
— В воскресенье?
— А когда же? Или ждать, пока польет?
Алиса съежилась и замолчала.
Пахать предстояло возле самого дома. Алиса и Лизета вышли посмотреть, как Петерис проложит первую борозду. Он купил Максиса всего лишь неделю назад и еще не знал, как конь потянет плуг. Вообще Петерис предпочел бы кобылу, чтобы были жеребята, но, поездив по ярмаркам, хорошей, племенной кобылы не нашел и купил Максиса; сейчас было важно иметь сильную лошадь, способную работать за двух. Купит кобылу, когда снова накопит денег. Теперь он потратил их на корову, телегу, сани, упряжь, плуг, семена, сено, овес, на провизию себе и разную мелочь. Еще хорошо, что вторую корову подарили Курситисы.
Петерис намотал вожжи на чапыги.
— Но!
Петерис прищурился, на скулах заиграли желваки. Максис напрягся и потащил. Натянулись постромки, лемех вошел в землю и взрезал темно-серую дернину.
— Тпру-у! Глубоко как.
Петерис переладил плуг.
— Вот и хорошо, — говорил он сам с собой.
