Еще раз подвинтил крюк, перевязал постромки, и плуг равномерно поплыл по земле. Мышцы у Петериса расслабились, взгляд стал спокойным, на потное лицо легла умиротворенная улыбка.
— Но!.. Но, но! — время от времени понукал Петерис лошадь.
Только на углах, когда надо было приподнять плуг, или когда лемех натыкался на камень и сбивался с борозды или лошадь почему-то вдруг вставала, Петерис становился требовательнее:
— Но! Трогай же!
— Но-но, Мося!
— Падла такая!
— Идол окаянный!
Вскоре у идола, падлы, Моси вспотел пах, заходили прерывисто бока и с удил начала падать белая пена. Петерис остановил лошадь, потрепал по шее, ткнулся губами в лошадиную морду, заговорил ласково:
— Славный ты, славный! Максис у нас славный! Тяжело лошадке! Тяжело!
Лизета, глядя издали, как Петерис пашет, сказала Алисе:
— Могли бы в приданое и лошадь дать. Этот плуг и земля не на одну лошадь. Языком невесть что посулят, а как давать — пшик тебе. Вот так.
— Про что вы, мамаша, говорите?
— Знаешь, про что. Неохота мне в чужие дела соваться, только нехорошо это — одну старую корову дать в приданое.
Алиса глубоко вздохнула.
— Невесть какие миллионы сулили, — добавила Лизета, уходя за хлев.
Курситисы пришли до полудня.
— Мамочка!
Густаву тоже достался поцелуй в бороду. Алиса повела родителей в дом. Лизета, сидя на кровати, ответила на приветствие, протянула обоим руку. В разговор не вмешивалась, но не спускала с Курситисов глаз.
— Плохо, что все в одной комнате, — сказала Эрнестина, осмотрев жилье.
— Если прорубить в стене окно и сложить печку, можно отделить маленькую комнатку, — рассуждал Густав.
— Это дорого обойдется, папочка. Не стоит, — возразила Алиса, чувствуя на себе взгляд свекрови.
— Почему не стоит? Нужны только доски и кирпичи. Я могу это сам сделать. Никакого особого уменья тут не требуется.
— Нет, нет! Об этом теперь лучше не говорить! Может быть, когда-нибудь потом.
Чтобы на время освободиться от Лизетиного взгляда, уйти подальше от ее ушей, Алиса предложила родителям посмотреть хлев.
— Папочка, я была бы очень благодарна, если бы ты сделал мне скамеечку для дойки. И коромысло.
— Ты и воду с реки носишь? — всполошилась Эрнестина.
— И Петерис носит.
— А свекровь?
— Она старая.
— Прямо смешно! Ты понимаешь, что в твоем положении…
— Мама, не надо! Очень прошу тебя, не будем говорить про это.
— Про что же мне еще говорить? Разве я не вижу, что ты погибнешь тут? Недели не прошло, а на кого ты похожа стала? Какое у тебя лицо!
— Это со мной из-за т о г о.
Эрнестина отошла в сторону.
— Мамочка, не плачь! Все будет хорошо.
Эрнестина не позволила себе долго плакать. Повернулась к Густаву:
— Может быть, сразу и сделаешь, что Алиса просила?
Густав отыскал отрезок доски, подобрал березовую жердь, нашлись, хоть и кривые, ржавые, гвозди, топор; уходя, Курситисы оставили Алисе скамеечку и коромысло.
— Привет хозяйке!
Алиса оглянулась. В двери хлева стоял посыльный Вердынь.
— Алиса? Да ты как сюда попала? — Вердынь приличия ради изобразил на лице удивление, поинтересовался, как Алисе живется на новом месте, и вручил циркуляр. — Завтра обнесете всех и послезавтра вернете в волостное правление! — закончил Вердынь начальническим тоном. Как-никак представитель государственной власти, а тут подвернулась возможность дать это кому-то почувствовать.
Алиса прочитала циркуляр о гужевой повинности, об изменениях в порядке приобретения лесных материалов, а также призыв внести свою лепту в подготовку к строительству народного дома. Пополудни Алиса, принарядившись, отправилась в путь.
Свой обход она начала с большого сарая, который считался чем-то вроде центра Болгарии, рядом проходила дорога, а мост соединял оба берега Осоковки. По жестяной трубе над краем крыши и небольшому окну в стене видно было, что сарай жилой. Алиса вошла в ближнюю дверь. Под высокой крышей было нечто вроде двора: она увидела поленницу, кучу неразрубленного хвороста, телегу, сани, здесь же на веревке сушилось белье; две двери ведут, должно быть, в хлев и в жилую комнату. В дверь получше Алиса постучала. Вышел рослый мужик с неподвижным лицом и тусклым взором.
— Добрый день!
Человек не ответил, только выжидательно уставился на Алису, как на цыганку, пришедшую что-то клянчить.
— Я принесла циркуляр.
Мужик прочитал его тут же, в дверях, Алиса подала карандаш.
— Как называется ваша усадьба?
— Не видите, где я подписываюсь? — ответил вопросом хозяин.
Неразговорчивый сосед расписался против «Упитес». Сложив губы в улыбку, он двусмысленно посмотрел на Алису, и та засмущалась.
— Прощайте!
— До свидания.
Затем она пошла на другой берег речки, в усадьбу прямо против их «Апситес», обитателей которой Алиса ежедневно наблюдала издали.
На дворе ее встретил долговязый человек с жуликоватым взором. Рядом вертелась молодая беременная женщина с круглыми цветущими, как два яблочка, щеками. Алиса поздоровалась и сказала о причине своего прихода.
— Новая соседка, стало быть? — спросила женщина, пристально заглядывая Алисе в глаза; казалось, каждое слово гладко лившейся речи она хотела не только произнести, но и прилепить к лицу собеседника.
