Ильмар к Эрнестине быстро привык, слушал ее и особого внимания к себе не требовал, приучился играть один. Скучать не приходилось: к бабушке постоянна ходили разные тети, приветливо разговаривали с ним, а иногда даже угощали конфетами. Кроме того, мальчик повадился навещать в соседней комнате Артура Лангстыня. Сперва Эрнестина мальчику ходить туда запрещала, чтоб не мешал странному человеку, но, видя, как хорошо они ладят, перестала противиться. Ильмару нравилось листать книги, журналы, рассматривать картинки, и сквозь стену слышно было, как они оба живо беседуют. Это особенно всех удивляло, потому что бывали дни и даже недели, в которые Лангстынь и словом не обменивался с соседями — пробурчит приветствие и пройдет мимо, понурив голову. Итак, забот со внуком оказалось меньше, чем Эрнестина полагала.
Иначе обстояло с Алисой. В долгие бессонные ночи Эрнестина все думала о своей дочери, почему ей так не везет в жизни, насколько в том, что у Алисы слабый характер, виновата сама Эрнестина, насколько это от рождения; ведь у Алисы характер хороший, но только не пригодный для жизни. Может, она пошла в деда Крита да и в какой-то мере в Густава? Но больше всего беспокоило то, что у нее не было денег на санаторий. И Петерис, и Эрнестина успели уже потратить все свои сбережения, а больной становилось все хуже. Деньги следовало добыть любой ценой.
Однажды, встав рано утром, Эрнестина подняла и собрала Ильмара, приоделась сама и пошла к Дронису. Она условилась с лавочником, что он, когда поедет в город за товаром, заодно отвезет ее на станцию. Это была первая в жизни Ильмара поездка в Ригу. Не говоря уже о том, что пробегало мимо окна: переезды с повозками, невиданные станции, железнодорожный мост через невообразимо широкую Даугаву, — огромное впечатление и восторг вызвали высоченные дома, трамваи и роскошная квартира Рудольфа.
— Это кровать? — спросил шепотом мальчик.
— Да.
— А почему она такая широкая?
— Чтобы удобнее было спать.
— Сколько человек на ней спит?
— Дядя с тетей.
— Почему кровать блестит?
— Потому что она полированная.
— А углы зачем такие круглые, загнутые?
— Чтоб красивее было.
Вопросы сыпались без конца, чудес полно в каждом углу, даже в уборной.
— Ильмар, что ты так долго делаешь там?
— Я? Просто так.
Мальчик, застыдившись, открыл дверь. Он раз шесть-семь дергал белую ручку на красивой цепочке, чтоб посмотреть и послушать, как бежит и булькает вода.
— Симпатичный мальчик у Алисы.
— Мальчик как мальчик.
— Кто мог подумать, что с Алисой стрясется такая беда? Такая ужасная неприятность!
Рудольф тоже сильно поседел, щеки обмякли, голос утратил прежний бархатный оттенок.
— Рудольф, боюсь обременить тебя, но у меня нет другого выхода.
Сердечная улыбка не исчезла с лица Рудольфа, он лишь прикрыл глаза и снова открыл их.
— Ты не мог бы одолжить мне тысячу латов? В счет денег, которые мы когда-нибудь получим за дом матери, то есть в счет моей доли.
— Милая Эрнестина! Где взять такие деньги?
— Не думала, что у тебя нет денег.
— Разумеется, у меня деньги есть. Не могу сказать, чтобы мое дело ничего не приносило. Но зато какие у меня расходы! Будь у меня свободные средства, дал бы тебе не тысячу, а целых две. Дал бы без всяких процентов. Но нет у меня. Нет!
— Извини, что беспокою тебя.
— Милая сестрица, за кого ты меня принимаешь? Думаешь, у меня сердца нет? Мне Алисы не жаль?
— Я ведь не требую, раз у тебя нет.
Рудольф подошел к письменному столу, достал бумажник. Заглянул в него, пересчитал содержимое и сказал:
— Тут две сотни. Все, что у меня сейчас есть дома.
— Спасибо, я не возьму.
— Почему ты обижаешь меня? Это, Эрнестина, не тысяча, но столько, сколько я могу дать. Прошу тебя, возьми! Очень прошу тебя.
— Спасибо.
Не глядя брату в глаза, Эрнестина сунула деньги в сумочку и простилась.
— И ночевать не останешься?
— Хочу навестить маму.
— Мамочка обрадуется. Она теперь рада, когда к ней заходят.
С тех пор как Эрнестина жила в Граках, она ездила в Ригу раз или два в год и всегда навещала мать. Гертруда сильно постарела, редко спускалась во двор — отяжелели и одеревенели ноги. Мать высохла, стала меньше, еще сильнее горбилась и была небрежно одета, комнату не проветривала, все тут казалось обшарпанным, ветхим.
Увидев в дверях дочь, старуха вздрогнула.
— Ты?
— Не ждала?
— Ты ведь не писала, что приедешь.
Странно, мать ничуть не обрадовалась. В другие приезды дочери старуха принимала ее гораздо теплее. После конфликта с Густавом Гертруда несколько лет, правда, старалась быть холодной с дочерью, но кровь-то как-никак родная, в те немногие часы, которые Эрнестина гостила у матери, было им друг с другом неплохо. На этот раз разговор не ладился.
— Ну как там Алиса? — спросила Гертруда без особого, казалось, интереса.
Эрнестина рассказала, что заняла у Рудольфа денег, чтобы уплатить за санаторий.
— Стало быть, у вас совсем худо?
Гертруда как-то странно посмотрела на Эрнестину.
Здесь Ильмару уже не было так интересно, как у дяди Рудольфа. К тому же мальчик устал от впечатлений и, не дождавшись ужина, уснул.
— Тихий мальчик, — сказала Гертруда.
— Как когда.
