Какие-то ученые дискуссии с равным голосованием эмэнэсов и членкоров, нарком Ванников, целящий из нагана по академической элите, хамство вертухаев подопечным выдвиженцам Берии — все это искусственное взвинчивание драматического конфликта, которого в жизни не было и быть не могло. Понятно, отчего в середине с проекта соскочил самый вменяемый из сценаристов Дмитрий Константинов (с пятой серии его в титрах уже нет) — и именно с его ухода начинается самая патока: «верую в любовь», «удивительный пейзаж», дозиметры в виде обручального кольца и грандиозная по напыщенной пошлости рифмовка деторождения с дебютным ядерным взрывом.
А вот что авторам безусловно зачтется — это латентная реабилитация самого Берии, которую от фильма о Бомбе ждали и дождались; неслучайно каждый пятый отметил на форумах работу исполнителя Виталия Коваленко. Обществу порядком надоел миф о самодержавном педофиле, порожденный грязной фантазией Хрущева и тысячекратно оспоренный всеми причастными лицами, — настолько, что растленные школьницы не попали в Википедию даже в виде версии. Берия при всех своих грехах дважды — в 38-м и 53-м — сотнями тысяч освобождал невинно осужденных (в абсолютных цифрах — до 500 000 в первый заход и 1 200 000 во второй). Как и подобает шефу спецслужб, организовывал партизанское движение. Курировал атомный проект — сводя в нужной пропорции деятельность науки и разведки, обеспечивая кадры, финансы, базирование и секретность. В атомной отрасли отношение к нему самое почтительное.
Компартия, тирания, штурмовщина, лагеря — сгинули. А мировые лидеры по-прежнему говорят с нами на сниженных тонах — благодаря Курчатову, Харитону, Арцимовичу, Тамму, Иоффе, Сахарову, Кикоину.
И Берии Лаврентию Павловичу, генеральному комиссару государственной безопасности.
Тот случай, когда последние слова употреблены в их исконном значении.
Роман писался для американцев.
Дело было давнее, середина 50-х, реальный, а не воображаемый читатель подобных книг обитал на другой стороне глобуса. Шаламов писал, как Солженицын ему советовал религии в прозу подпустить: читать все равно американцам, а они религию любят. На том и раздружился Варлам Тихоныч с Ксан Исаичем, ибо веру пускал в сердце для себя, а не для прикормки иноземных доброхотов.
Кроме веры, в Америке очень тепло относились к измене — всем, кроме себя, конечно. Там настолько привыкли считать интересы США приоритетом всего человечества, что даже отказ от Родины сделали рядовым элементом процедуры перехода в американское подданство.
Так-то пружиной сюжета «В круге первом» и сделался звонок советника дипслужбы 1949 года Иннокентия Володина в посольство США с совершенно секретными данными по нашему ядерному шпионажу. Звонок записали, а лучшие умы заключенной инженерии пристроили к созданию аппарата дешифровки голосов, чтоб найти и прижучить предателя. То есть не к оборонным нуждам, обычным для режимных лабораторий, а к политическому сыску и продаже души дьяволу. 400 страниц и 10 серий ЗК спорят, продавать ли душу, и в конце приходят к верному для христианской этики выбору, который весьма порадовал бы американцев.
Фамилия Володин для прозы 50-х была существенной. В тот пасмурный для русской словесности период она обратилась к нормам самого кондового классицизма с заложенным в имена героев поведенческим кодом. Положительным тогда полагались фамилии Громов и Захаров, отрицательным — Барселонский и Гусеницын. Герой Володин заведомо кодировался как няша. Чтоб развеять последние сомнения, набожный дядя зовет Иннокентия Иноком. То есть Инок у нас — это иуда, сдающий гостайны противнику, давно доказавшему, что миллион чужих жизней для него пыль.
Мотивируют Инока память о дворянке-маме, силой принужденной к браку с матросом-папой, разоренное родовое гнездо и этот самый дядя, не любящий пролетариата (знакомый мотив, не правда ли?). Оправданием — злая вера, что Советы, раздобыв атом, немедля разбомбят мир. Особенно ярко это звучит через семьдесят лет после получения нами бомбы — из уст сценариста, двадцать лет прожившего в США.
Но автор не ищет легких путей. Ориентируясь на Толстого, он пишет роман о двух ветвях новорусского дворянства — партийной во дворцах и технической в тюрьмах. С народом граф знаком был шапочно и воплотил его христианское рвение в сусальном образе Платона Каратаева. Роль народа-Платона у Солженицына исполняет дворник Спиридон, который сыплет фольклорной мудростью, а в конце говорит, что лучше сдохнуть всем вместе под атомной бомбой, но чтоб непременно со Сталиным. То есть санкционирует себя, народа, уничтожение. Прочие русские горячо «за»: жены и дочери поголовно пишут зэкам, как им жизнь не мила и на небе лучше — и Нержину, и Потапову, и Герасимовичу. Трудно представить такие письма с воли в тюрьму — да чего не сделаешь ради стирания с карты безбожной России?
