Профессор Сорокин не играл в моей жизни никакой роли. Я ни разу не видел его ни до того вечера, ни потом, и, возражая ему сквозь зубы, я спорил с ним, по существу, только в воображении. Но мы только что вернулись из Италии, где прожили год на гуггенхаймовскую стипендию, и в Италии я, к своему удивлению, понял, что с первого своего школьного дня яростно карабкался наверх. Низведя мою так трудно дающуюся социальную мобильность к некой общественной неизбежности, придав ей пищеварительным сравнением оттенок рутины, Сорокин уязвил меня в самое сердце.
До Италии я был слишком занят, чтобы присматриваться к самому себе. Я учился – учился увлеченно. Или я лез в яму работы и белого света не видел. Или просто старался выжить. Но всегда, как бы я ни был придавлен, я был пробкой, погруженной в воду, и силился всплыть.
Согласно теориям тети Эмили, моим вероятным уделом было идти по стопам отца. Я любил его, мы ладили, я помогал ему в мастерской. Не было никаких причин, чтобы я не унаследовал его дело и главным содержанием моей жизни не стали коробки передач, тормозные ленты, поршневые кольца, смазка, работы по двору, барбекю с соседями, бейсбол и пиво. Но я никогда не имел такого намерения. Это не снобизм: я нисколько не стыдился отца. Ничто в пыльном Альбукерке не побуждало меня к завистливым сравнениям. Просто я ждал от жизни большего, чем предлагал Альбукерке. Для меня это само собой разумелось. И все, кто что-нибудь для меня значил – родители, школьные учителя, университетские преподаватели, Салли, когда мы познакомились в Беркли, и, если уж на то пошло, Ланги с первых же наших встреч в Мадисоне, – все предполагали то же самое. Я был на пути куда-то.
Сам не зная, какова моя цель, я преследовал ее со слепой одержимостью сперматозоида, охотящегося на яйцеклетку, – вот метафора, которую я готов принять. Долгое время было темно, и я только и мог, что плыть вперед, опасаясь за свою жизнь. Единение и слияние в конце концов произошло в номере, выходящем окнами на Арно, на четвертом этаже пансиона “Веспуччи” в старом палаццо недалеко от американского консульства во Флоренции. Там-то одним сентябрьским утром меня и озарило – точно ударило: все теперь не так, как было долгие годы. Куда бы мы ни двигались, мы прибыли – или по меньшей мере вышли на твердую дорогу.
Обычно колокола церквей на холме Беллосгуардо будили нас в шесть, но тем утром я проснулся раньше, до рассвета. Какое-то время лежал на спине, отправив свой слух наружу на разведку – искать то, что меня разбудило. Но ничего ниоткуда не доносилось: ни малейшего
Ничего, кроме мягкого дыхания Салли подле меня и тиканья часов, звуков до того близких, уютных и спокойных, что они лишь углубляли окружавшую их тишину. Лежа в кровати, с которой еще не вполне свыкся, я пытался уловить более дальние звуки, хотя не был уверен, что смогу понять их источник, и у меня было волнующее чувство безопасной
И тут я продвинулся от сна к бодрствованию еще на одно деление. Часы? Но у нас только наручные, других в номере нет. Что это такое, собственно? Затаив дыхание, я вслушался.
Отвернув одеяло, я встал, двинулся к застекленной двери, открыл одну створку и вышел на террасу, устроенную на крыше третьего этажа. Снаружи было светлее, чем в комнате, и тикало куда громче, чаще, в более ломаном ритме – будто несколько мальчишек бегут с разной быстротой, ведя палками по прутьям забора в квартале отсюда. Я подошел к балюстраде, посмотрел вниз, на улицу, и
