На каменный парапет вдоль реки от фонарей ложились увеличенные колеблющиеся тени: колеса со спицами, ослиные ноги-ножницы, длинные уши. Теперь, когда меня не отгораживал от звуков выступ крыши, я слышал, помимо тикающего стука копыт, еще и скрежет железных шин на неровностях мостовой, скрип осей, говор там и сям, чей-то смех. Когда кто-нибудь останавливался зажечь сигарету, его лицо от спички на секунду расцветало красным.
Я поспешил в комнату, по пути приостановился освободить вторую створку двери и оставил обе настежь открытыми. Когда включил прикроватный свет, Салли подняла голову:
– Что случилось?
– Я тебя сейчас возьму на руки, – сказал я. – С одеялом. Подъем.
Я вынул ее из кровати, обмотал ее ноги одеялом и понес к террасе.
– Но что случилось? – в тревоге воскликнула она. – Пожар? В чем дело?
– Нет, не пожар, – сказал я. – Но надо быстро. Скоро они пройдут. Ты должна это увидеть.
Я посадил ее на балюстраду, закутал в одеяло и обнял одной рукой для надежности. Прежде чем она посмела взглянуть вниз, ее рука обвила мою шею.
Я зря беспокоился, что процессия пройдет. Копыта тикали и тикали, шины скрежетали и скрежетали – с полмили подвижных огней и наполовину видимых силуэтов, мужчины, ослики, груженые повозки, они непрерывно стекали с моста.
– Боже мой, какой вид! – выдохнула Салли. В моих объятиях она была теплая от сна. – Что это такое, не знаешь?
– Думаю, везут товары на рынок. Цуккини,
– Какая красота! Откуда ты узнал?
– Не узнал, а услышал. Копыта тик-так, тик-так.
– Приятный звук, правда? Похоже на Ферде Грофе[84].
– Приятней, чем громыхание фермерских грузовиков по пути к Фэнел-Холлу[85].
Мы глядели довольно долго – а повозки одна за другой все сворачивали с моста, фонари, качаясь, плыли мимо. Моим босым ногам становилось холодно, их царапали мелкие камешки в крыше.
– Насмотрелась? Хочешь обратно в комнату?
– Нет, нет еще! Давай дождемся конца.
– Тебе точно не холодно?
– Ни капельки. – Ее ладонь двинулась вверх, а потом вниз вдоль моей спины, прижимая к ней холодную ткань пижамы. – Но
Мои ступни меня убивали, но она так была заворожена зрелищем, что я не мог в этом признаться. Все, что ее завораживало, принадлежало ей по праву. Я залез к ней под одеяло.
– Лучше?
– Великолепно. Ты самая настоящая грелка.
– Это мое теплое сердце. Потрогай.
Я так и сделал. Я стоял на застывших от холода ступнях, обхватив ее рукой и положив ладонь ей на грудь, и внезапно испытал такой прилив сложных чувств, что едва не застонал и не заскрежетал зубами. Тоненькая и любящая, она жалась ко мне, и я остро ощущал безжизненность ее ног-палочек, свисающих с балюстрады. На улице покачивались фонари, а в голове у меня во множестве, сменяя друг друга, качались мысли о том, как все могло бы быть. Я поцеловал ее.
– Холодный нос, – сказал я. – Здоровый песик.
В конце концов процессия двуколок поредела, в ее хвосте торопились разрозненные отставшие. Фонари утратили яркость, улица стала по-рассветному серой, мы увидели груды овощей на повозках, ящики и мешки с луком, картошкой, артишоками. Под бледнеющим небом выступили силуэты холмов за рекой от Беллосгуардо до Бельведере. На их сумрачном фоне сделались видны изгибы улиц, углы красных крыш, черные шпили кипарисов. В приречной впадине появились двое рыбаков с длинными шестами; они начали забрасывать лески в скудный поток ниже плотины.
Выше по реке ее оловянный свет перебивался мостами: Веспуччи, Каррайя, Санта-Тринита с его нежным изгибом как бы цепочки, провисающей в сторону неба; все они недавно были воссозданы из обломков, которые оставили отступающие немцы; а за ними, заслоняя более дальний пейзаж, теснились здания, выкрашенные в оттенки охры и умбры, и громоздился застроенный Понте Веккьо. Словно смотришь на поток истории, ведя взгляд от нижнего течения к верховьям, туда, где зарождалась современная цивилизация.
За последующие десять лет, когда мы очень много путешествовали, я попривык к древностям, и Флоренция, задыхающаяся от толп и автомобилей, потеряла для меня часть своего великолепия. Но тогда, зеленый и не имеющий истории, я, неотесанный пришелец, алчущий культуры рода человеческого, глядел на город и реку, врастающие в дневную действительность, и с трудом мог поверить, что люди, которые стоят на этом балконе и видят все это, – Салли и Ларри Морганы, хорошо мне знакомые.
