Я просунулся далеко вглубь салона поцеловать ее, поцеловал Ланг в корзинке, потрогал пальцем пухлый кулачок Дэвида Хэмилтона Ланга и отступил назад. Машина тронулась и поехала, махая высунутыми в окна руками и крича мне разными голосами что-то уже неразборчивое. И вот я один-одинешенек на Ван-Хайз-стрит. Недолго думая, я отправился в кабинет Сида, “как пес возвращается на блевотину свою”, и начал новый роман.
Через пять дней пришло первое письмо. Потом они приходили регулярно, четыре или пять в неделю, и были они так полны счастья, что я перестал жалеть Салли и начал жалеть себя, оставшегося в мрачном Мадисоне, в то время как она блаженствует в Аркадии.
Тамошняя Аркадия была царством великого спокойствия и в то же время порядка. Каждое утро, писала Салли, Чарити полчаса проводила в постели с блокнотом и карандашом, и, когда она вставала, день уже был расписан. Созидательное фантазирование – так она это называла. Грудной ребенок и двое детей постарше, полагаю, любую женщину могут заставить планировать дни, но Чарити и без всяких детей планировала бы их со строгостью не хуже монастырской.
Помимо семейных обязательств, которые распространялись не только на ее семью как таковую, но и на два десятка теть, дядей, двоюродных, троюродных и свойственников, она была предводительницей волонтеров и королевой всяческих начинаний. Она участвовала в организации церковных ужинов, аукционов, сельских ярмарок, воскресных вечерних концертов на озере. Придумывала, как отметить детский день рождения, как провести семейный пикник. По пятнадцати раз в неделю связывалась по почте или по телефону со своим архитектором в Мадисоне. Она знала почти всех, кто отдыхал на озере, и принимала дома как знакомых, так и незнакомых.
Во многое из этого Салли оказывалась втянута просто в силу того, что она тоже там была, но чуткая Чарити помнила, что она нуждается в отдыхе – иной раз просто приказывала ей отдохнуть, – и оставляла ей лазейки, возможности избавиться от напряжения, которое создавало положение новичка и гостьи. У Салли едва слезы не наворачивались от теплоты, от непринужденности, с какими ее здесь принимали. Она писала мне, к примеру, вот что:
Ты любишь упорядоченность дня, потому что это признак того, что делается дело. Тебе бы очень понравилась здешняя упорядоченность. Встаем в семь – можно спать и дольше, но никто не хочет. После завтрака Чарити что-то делает по хозяйству (ей бы носить на поясе большую связку ключей), а Сида посылает работать в его кабинет. Она твердо намерена добиться, чтобы он за лето написал нечто такое, благодаря чему университет повысит его следующей весной и пожалеет, что не повысил этой. Она командует им немилосердно. Он ворчит, но слушается. Потом няня Викки забирает всех четверых детей в игровую, а я иду на веранду, сажусь и пишу тебе письмо.
Позже сегодня может пойти дождь, но сейчас ясно и тихо. Озеро внизу – идеальное зеркало с перевернутым отражением того берега, причала Эллисов и их лодочного сарая. Я только что видела седую голову Джорджа Барнуэлла Эллиса, идущего по тропинке в свою хижину-кабинет, и чуть ли не слышу, как тетя Эмили говорит: “Ну вот, теперь он не путается под ногами, можно заняться дневными делами”. Они с Чарити очень похожи. Не такие, как я. Если бы ты был тут, и я отправила бы тебя в твою хижину-кабинет, и ты бы пошел, то мне мигом захотелось бы за тобой увязаться.
Перед ланчем мы все купаемся, а после еды спим или читаем. После трех в погожие дни играем в теннис или гуляем. Если идет дождь – читаем или слушаем пластинки. Ужины тут веселые, непременно кто-нибудь да придет, и почти всегда кто-нибудь интересный. Вчера это был дядя Ричард, бывший посол, а сейчас президент издательства “Финикс букс” в Бостоне. И Камфорт, сестра Чарити, с мужем Лайлом Листером. Камфорт необычайно миловидна, а Лайл один из самых замечательных молодых людей, какие бывают. Вы бы с ним подружились. Он биолог, родом из Аризоны, а работает по всему миру. Они с Камфорт поженились сразу после того, как он получил докторскую степень в Йеле, и прямиком отправились на Аляску – на самый север, в Пойнт-Хоуп, и жили среди эскимосов чуть ли не в иглу. Если верить тете Эмили, они два года питались только тюленьим жиром, а сама Камфорт мне рассказывала, что у них не было уборной, только ночной горшок, и иногда было так холодно, что прежде, чем выплеснуть содержимое, надо было его разморозить на плите. У нее даже это звучит как приключение.
