Мы сосчитали деньги, которые я получил в течение года за рассказы и рецензии. Прикинули, во что будет обходиться жизнь в Бостоне или, скорее, в Кеймбридже, где должно быть дешевое студенческое жилье и где присутствие тети Эмили будет нам подспорьем. Порассуждали, насколько реалистична надежда прожить одним писательством, без зарплаты. Мы надеялись, что дядя Ричард будет время от времени давать нам читать рукописи, на что он намекнул, и что, оказавшись у этой двери, я, может быть, рано или поздно пролезу в какую-нибудь редакционную щель. Мы вычислили, сколько дохода принесут десятипроцентные авторские отчисления, если будет продано три с половиной тысячи экземпляров по два с половиной доллара за штуку, и вышло, что мы в этом случае получим триста семьдесят пять долларов сверх аванса. Мы надеялись, что антология, которая тоже пошла в печать, будет кое-где принята к использованию и даст нам какие-то деньги, хотя вначале она должна будет окупить примерно тысячу долларов, уплаченную издательством за разрешения на перепечатку текстов.
Как-нибудь справимся, решили мы. Когда летний сезон на Баттел-Понде окончится и Ланги поедут обратно в Висконсин, мы отправимся в Бостон в нашем “форде”, прихватив с собой нашу теперь уже пышущую здоровьем дочку, мою портативную пишущую машинку, портативный проигрыватель Салли и нашу банковскую книжку, где значится сумма в четыреста девяносто долларов под четыре процента годовых.
А пока – наши замечательные друзья, эта радушная семья, эта летняя погода, эти мирные утра на веранде гостевого дома, где на карточном столике стоит моя пишущая машинка, где слышно, как дрозды и славки сопровождают пением завершающую часть полнокровной летней семейной жизни, где я могу сидеть, бросая взгляды то вверх, на кроны деревьев, то вниз, на озеро, поблескивающее сквозь хвойные лапы, и чувствовать, что ум остер как нож и что мне по плечу все, не исключая величия.
Эдем. В котором, конечно, есть и свой змей. Что за Эдем без змея?
Это был небольшой змей, не очень опасный. Но когда мы его заметили, мы поняли, что он был тут все время, что звук, который мы принимали за шелест травы от ветра, за шорох сухого листа, исходил от него, ползущего осторожно, незаметно. И все же он, даже когда мы его распознали, не внушил нам особой тревоги. Мы перестали садиться на землю не глядя – и только.
Человеческая жизнь редко соответствует условностям художественной литературы. Чехов говорил, что, написав рассказ, надо вычеркивать его начало и конец: тут наибольший соблазн соврать. Я согласен, я понимаю, что он имеет в виду. Но иногда писателя тянет соврать и в другом месте. Меня, пожалуй, именно здесь. Самое подходящее место, чтобы подкинуть намек, тихо подложить разгадку, самый подходящий момент, чтобы спрятать за пианино или в книжном шкафу нечто разоблачающее – то, что я потом, к вящему удовлетворению читателя, торжествующе ему предъявлю. Если моя цель – драма.
Драма предполагает, что некое событие произойдет вопреки ожиданиям, но так, что за первоначальным удивлением последует мгновенное признание неизбежности случившегося. Эта неизбежность требует от автора аккуратной “расстановки кеглей”. Поскольку моя книга – о дружбе, эта дружба, по законам драмы, должна быть опрокинута. Что-то, шепчет во мне романист, должно разрушить нашу уютную четверку. Если принять во внимание общую направленность нынешней литературы и обычные нынешние представления о человеческом характере и поведении – что может быть правдоподобнее, чем поворот, в котором Сида Ланга, порывистого, сильного мужчину, женатого на чуточку неподатливой женщине, соблазняет более мягкая натура Салли? Я ведь уже подбросил соответствующий намек, когда написал о своих опасениях по поводу их совместного купания.
Возможностей немало: ведь дружба – вещь непростая. Допустим, я увлекаюсь Чарити. Она впечатляющая женщина – хотя мне трудно себе представить, чтобы я мог в нее влюбиться или она в меня. Есть и другие возможности: Сид увлекается мной, Чарити делается неравнодушна к Салли. Можно превратить нашу четверку в подобие Блумсберийского кружка[56]. Что угодно годится – лишь бы нарушить это равновесие двух пар.
Что ж, тем хуже для драмы. Ничего подобного тут не произойдет. То, что произойдет, драматично, но не в таком ортодоксальном понимании. Змей, так или иначе, тут есть, всего-навсего с веточку, легкий всполох движения в траве. Он не приполз в Эдем снаружи, он тут родился. Змей, живущий в груди, подобный хоторновскому[57], редко замечаемый, потому что в груди, где он обитает, ему легко прятаться среди множества самых теплых чувств и самых добрых побуждений.
