Она стыдилась этих мыслей; банальности этих мыслей. Ничего нет банальнее ревности, тем более ревности, которую стареющая женщина испытывает к молодому любовнику. Собственно, эта ревность и делает тебя стареющей женщиной, его – молодым любовником, как будто распределяя роли в некоей драме (пошлейшей), в которой ты вовсе не хочешь участвовать. Ты была самой собою, и он был самим собою, и то, что происходило с вами и между вами, не называлось никак, было только вашим, впервые случающимся, впервые случившимся, и никому не было до вас никакого дела, никому вы не обязаны были отчетом, а теперь ревность превращает это единственное, никак не названное в банальный, банальнейший роман молодого человека со стареющей женщиной, и вы ничего не можете с этим поделать. Банальность жизни настигла их, ей казалось. Будь ты самым необыкновенным человеком, дзен-буддистом, искателем истины, почти святым – все равно. Будь ты фотографом, чьи работы (Тина в этом не сомневалась, не позволяла себе сомневаться) в истории этого восхитительного искусства останутся надолго, может быть, навсегда, – не имеет значения. Банальность сильнее всего, сильнее тебя. Рано или поздно она войдет в твою жизнь и все расставит по-своему, очень просто, как у всех, как повсюду. У всех есть кухня и шкафчики в этой кухне. У всех есть диван, телевизор перед диваном. Вот это ее диван, ее телевизор. А раньше банальности не было? Рука, положенная на руку, на парапете замка над Рейном, – разве это не банальность? Это тоже банальность; любовь состоит из банальностей. Но мы не видим этого; мы счастливы; нам все равно. Мы ничего не хотим видеть, пока мы счастливы. Только горе показывает нам страшную правду жизни.
