А Тина никогда не видела этого нового старика, замечательного, если верить Викторовым рассказам, с фамилией тоже простой и простейшей – если не Ганс Мейер и не Сепп Мюллер, то Петер Бауэр и Михаэль Фишер, – старика, всю жизнь проработавшего в администрации большой больницы, на досуге делавшего чудесные, по уверениям, опять-таки, Виктора, скульптуры из дерева – даже, собственно, не скульптуры, а такие, что ли, фигуры, коллажи. Он ходил в лес, этот новый старик, и в лесу отыскивал необыкновенные корни, коряги, на что-нибудь похожие (зверя ли, птицу, даже и человека) или ни что не похожие, и дома покрывал их лаком, расставлял на полу и на полках, на крыше большого шкафа, на подоконниках, и даже теперь, когда он совсем уже плох, в дни, когда не совсем уж он плох, рассказывал Виктор, продолжает он ходить в лес, этот новый старик, благо городской лесок рядом, и собирать там корни, собирать там коряги, и Виктор ходит с ним вместе, и это всегда пленительные прогулки – так в лесу хорошо и тихо, и старик так радуется, когда что-то находит, и рассказывает ему всю свою жизнь, все тайны своей жизни, семейные, очень невинные, то, что до сих пор никому не рассказывал, и Виктор знает, и старик знает, что эта прогулка может оказаться предпоследней, последней и очень важно этому одинокому старику, что он доживает свои последние месяцы, может быть, и недели, у себя дома, а не в больнице, не в хосписе, хотя он всю жизнь проработал в больнице, и в той больнице, где он всю жизнь работал, за ним бы ухаживали с особенным вниманием и любовью. Все-таки это счастье для старика, что он доживает последние дни дома, среди своих коряг и корней, и если Виктор не может к нему заехать, то заезжает к нему Ирена или изредка еще кто-нибудь из их буддистского хосписа, хотя старик буддистом отродясь не был, зато теперь с благодарностью, иногда со слезами, сквозь слабость и подступающее забвение, выслушивает то немногое, что ему читает и рассказывает Виктор, рассказывает Ирена. Тина восхищалась Виктором, но не хотела встречаться ни с каким стариком. Это Виктор может сменить одного старика на другого; это ведь чужие, в конце концов, старики… А у нее умер отец, ее отец, а не чей-нибудь, и сколько лет осталось жить ее матери? Никаких сил не было думать обо всем этом, тем более не было сил ездить по больницам и хосписам, снова видеть капельницы, сестер милосердия. Хотелось, наоборот, набраться сил для грядущего. При каждом воскресном посещении, как Тина ни умоляла ее поговорить о чем-нибудь другом – хоть о цветочках в саду, хоть о варенье из померанцев, – о смерти и вновь о смерти, своей собственной и своего мужа, говорила с ней ее мама, хотя сама в ту пору, до первого, предварительного инсульта, оставалась относительно бодрой старухой, уже не помышлявшей о поездке в Калифорнию, скорее о путешествии на тот свет, но еще способной подагрическими руками окапывать в саду свои клумбы, любоваться лютиками и печь воскресные пироги. В январе, после Нового года, должна была Тина ехать с нею на франкфуртский крытый рынок (Kleinmarkthalle), потому что только в январе там продают какие-то особенные, какие-то правильные померанцы, горькие апельсины, необходимые ей для варки варенья из цедры, которым продолжала она, как всю жизнь это делала, снабжать дочерей, и внуков, и зятя; на Тинин робкий вопрос, не лучше ли будет, если Тина сама туда съездит, привезет все, что нужно, смотрела на дочку с упреком, с уже беспомощной и детской обидой, словно та хотела лишить ее ежегодного ритуала, ежегодного развлечения, того немногого, что вообще у нее осталось. Конечно, Тина везла ее на этот крытый рынок (где место для парковки найти невозможно), и терпеливо ждала, удивляясь собственному терпению, покуда мама наговорится со знакомым турецким торговцем, в маленькие пакетики укладывавшим засахаренные фрукты, рахат-лукум, и жареный миндаль, и чурчхелу, и помогала ей подняться, потом спуститься по лестнице и держала ее своей вечно детской рукою за уже совсем старческую, скрюченную, с твердыми и большими костяшками, руку, и когда все пакеты уложены бывали в багажник, Эдельтрауд усажена на сиденье, пристегнута тем ремнем, найти замок которого между сиденьями никогда она не могла и потому всякий раз злилась и всякий раз говорила, что в старом «Фольксвагене» было гораздо удобней, и вообще не нужны ремни эти, все это глупости, – Тина, выезжая из страшно узкой парковочной лакуны, с ужасом думала, что ведь скоро не станет и этих рук, как не стало отцовских, мягких и крапчатых, перед самым концом съежившихся, ссохшихся, как маленькие испуганные зверьки.
