Не только он все делал правильно, но все, что он делал, имело название; было только вот этим, никогда не чем-то иным. И всякий отрезок времени имел четкое, точное, беспощадное обозначение, определение. Если он читал (что случалось нечасто), то это было временем чтения; если гулял с Тиной по набережной (что совсем редко теперь случалось), то временем прогулки по набережной. А Тина так любила свободное время, никак не названное, ничем не заполненное. Пойти побродить по городу, посидеть в кафе, просто так. Или передумать, не ходить в кафе, открыть дверь, заглянуть внутрь и дверь снова закрыть. Пойти в парк, посидеть на скамейке. Никуда не ходить. Постоять в эркере, поговорить с Боливаром. Когда-то и в Викторовой жизни было это просто так; теперь не было. Он всегда знал, что он делает. Он даже спал сосредоточенно, словно во сне и сквозь сон сознавая, что не просто так лежит себе на кровати, а – спит. Именно спит и ничем больше не занят. Не было никаких пустот в его жизни, при всем влечении к всеобъемлющей Пустоте. Тине казалось теперь, что в этой жизни она задыхается. Боже мой, Виктор, ну давай махнем на все рукой, пошлем все к черту, поедем куда-нибудь… хоть в Таунус, как раньше мы ездили. Погуляем в горах, посидим в ресторане… Виктор ехал с ней в Таунус, и в горах гулял, и в ресторане сидел. И это было время, отведенное им для прогулки в горах, для ужина в ресторане, и было видно, что в горах ему нравится, что он смотрит вокруг и впускает в себя это сияние неба над соснами, этот смолистый запах, это белое, пухлое облако, по-прежнему медлившее в конце какой-нибудь просеки, над горным невысоким хребтом, а все же ни на мгновенье не забывал он, что времени у него столько-то, а не столько, и пропустить вечерний дза-дзен он не может, и до этого еще должен встретиться с официальным опекуном старика, о котором заботился, передать этому опекуну бумаги, из больничной кассы накануне полученные по почте.
<p>Чурчхела и померанцы</p>
