Равной любви не бывает, пишет Вистан Хью Оден, а раз так, то пусть я буду тем, кто любит сильнее. Она не знала, кто из них любит сильнее. Она знала, кто сильнее страдает, кто сильнее боится. Она боялась, теперь все сильней и сильнее боялась потерять его; он же (казалось ей) совсем не боялся; он так вел себя, как будто раз и навсегда ей поверил; с тех пор и был в ней уверен; ни на минуту не усомнился в ее любви; ни разу не оскорбил ее ревностью. Лучше бы оскорбил, лучше бы приревновал ее к какому-нибудь коллеге, к какой-нибудь бертообразной училке… А на самом деле никаких причин для ревности у него не было; он и вправду мог в ней не сомневаться. Она не бросит его (она думала); это он ее бросит. Рано или поздно, но он бросит ее. Разумеется, понимала она, что не удержит его ни интересом к его банковским делам, который (без большого успеха) она пыталась пробудить в себе; ни гастрономическими свершениями, к которым принуждала себя (хотя кухню до сих пор ненавидела). Она все же выучилась экзотическим выражениям вроде cash-flow, margin call и mutual fund (все равно непонятным, как ты ни бейся); выучилась готовить; даже взяла у сестры и матери пару тайных уроков кулинарии, стараясь не замечать их насмешек (что это вдруг? в твоем возрасте…); даже обзавелась (мерзко-глянцевыми) поваренными книгами (чтение которых в любом возрасте наводило на нее тоску и зевоту). Когда Виктор возвращался во Франкфурт, откуда бы ни возвращался он – с сессина ли, из Гонконга, – обед уже ждал его на столе, накрытом с той тщательностью, к которой он же и приучил ее (и которая всякий раз заставляла ее думать об отце, с набегавшими на глаза слезами). Он принимал все это с благодарностью, она видела; она видела, что прекрасно он мог бы без всего этого обойтись, да и настроение было испорчено ревностью. Она расспрашивала его об очередной поездке в Россию, а все втайне (или так казалось ему) старалась выспросить, не встретил ли он там ту гипотетическую блондинку, появления которой она так ждала и боялась. Ты только помни, что никогда не будет у тебя человека ближе, чем я. Никто тебя так любить не будет, никакая эзотерическая дура, никакая блондинка, говорила она ему, с тайной надеждой, наконец, его разозлить. Иногда это удавалось. Его глаза темнели, действительно; синий череп покрывался красными пятнами; совсем красными делались уши; еще сильнее, совсем по-детски, оттопыривались и отделялись от черепа. Он уходил в ванную, тяжело дыша, сдерживая свой гнев. Ей становилось страшно того, что она натворила; она готовилась быть такой доброй, такой нежной к нему, какой только умела быть, все сгладить, прижать его к самому сердцу и к гигантской груди, сказать ему, что она дура, что она так любит его, добиться его прощения. Он выходил из ванной с лицом отрешенно-спокойным, в буддистской недосягаемости; просить прощения было, в сущности, не у кого. Да лучше бы он вышел из себя – не из ванной (она думала; с горьким удовольствием от невинного каламбура); лучше бы взорвался, взъярился. Но он не выходил из себя; он был великодушен; он уже все простил и забыл; он был выше этих мелких ссор, ничтожных недоразумений; он снова все сделал правильно. И никакого (продолжая каламбур) выхода не было (ей казалось) из этого круга проклятой правильности, в который заключил он ее и себя.
