На это я не знал, что ответить. Я писал в то время мою книгу «Город в долине», где тоже много смертей и страданий, но есть, наверное, и другие какие-то истины; я упомянул в ней, сам не знаю, какому наитию повинуясь, тот ленинградский трамвай 1982 года, которого ждал под козырьком подъезда после первого чтения Д.Т. Судзуки, глядя на светлый дождик; упомянул и мои позднейшие дзен-буддистские опыты, знакомство с Бобом, нижнебаварский хутор; уже я, значит, догадывался, что буду писать когда-нибудь то, что сейчас пишу, или что-то подобное, уже протягивал первые нити и намечал первые тропы, ведущие в эту сторону, еще не подозревая, что Боб погибнет, Виктор исчезнет и что лишь с гибелью одного, исчезновением другого вот эта, тогда еще ни в малейшей мере не задуманная мною книга («Остановленный мир») обретет, как ни грустно, ни страшно, осязаемые черты, вообще сделается возможной… Все же я вставил в «Город…» два дзенских эпизода, с тайной мыслью о будущем, и когда заходил в дзен-до, пытался, глядя на Боба, садившегося в своем торжественном черно-золотом облачении в полный лотос на почетное место, лицом ко всем остальным, представить себе, что бы он мне ответил, расскажи я ему, что как раз описываю в некоем прозаическом тексте мои сессины в Нижней Баварии, к тому времени уже отступившие от меня самого в одиннадцати– или двенадцатилетнюю даль, и, значит, описываю – его, Боба, каким он был одиннадцать лет назад, с его сияющими глазами, сиянием его светлых, тогда еще не решившихся окончательно стать седыми волос; я так и не посмел об этом ему рассказать (а теперь рассказывать некому; или он теперь и так это знает, заседая, как мне хотелось бы, в комитете, занятом моею судьбою). Он изменился за эти одиннадцать, эти двенадцать лет; уже и намека не осталось на былую блондинистость; еще не совсем устоявшаяся в пору нашего первого знакомства система морщин – вокруг глаз, вокруг губ – обрела ту графическую завершенность, каллиграфическую отчетливость, которая свойственна старости; Адамово яблоко ходило теперь вверх-вниз по уже помятой, уже изрезанной бороздками шее. Старым он, однако, не выглядел, а по-прежнему, как одиннадцать лет назад, выглядел сразу и моложе, и старше своих, теперь уже очень немалых лет. Молодость и старость почти не зависят, я думал, от возраста. Была в его лице и за прошедшие годы только усилилась та свобода от всего случайного, всего лишнего, которая свойственна (не всем, но многим) старческим лицам; еще более, чем раньше, лицо его казалось сведенным к основным, самым существенным линиям и чертам (как бывает сведен к своим существенным линиям южный, полынный и вересковый, сожженный солнцем ландшафт, с отчетливо проступающей геологией, скалистыми складками, пунктирами каменных изгородей); а в то же время оставалось оно молодым, это по-прежнему сияющее лицо, в себе не замкнувшимся и на ключ не закрывшимся, как, увы, замыкаются и закрываются почти все лица, когда молодость их покидает, предает их надежды, разрушает их ожиданья, очарованья… Дух дзена – дух начинателя, говорил (и назвал свою книгу) Сюнрю Судзуки,
