Я снова, как четырьмя годами ранее, когда впервые встретился с Виктором после его японской поездки, подумал о каких-то прозрачных, стеклянных или пластиковых часах, обнажающих свои колесики, пружинки и шестеренки. Да, он увидел шестеренки мира, колесики души – это правда. Может быть, лишь на мгновение увидел их, лишь заглянул в этот тайный, внутренний механизм. Но все-таки увидел, все-таки заглянул. Он только не знал тогда, говорил Виктор (глядя с автострадного мостика, до которого снова дошли мы, на неподвижные, друг другу в затылок уткнувшиеся машины на въезде во Франкфурт, блеск ветровых стекол на сильном вечернем солнце), только не знал он, что подлинные трудности приходят потом. Что они потом вырастают, как горы, как горные кряжи вырастают вдруг перед нами, когда мы взобрались на первую нашу вершину. Ах вот как? Конечно. Мы идем к вершине и не знаем, что там, за нею. А там за нею еще вершины, еще и еще. Там только и начинается, может быть, настоящая битва, действительное сражение. Ничего там, может быть, и нет хорошего, вот в чем все дело. Лицо его показалось мне вдруг замкнувшимся, тревожным, тяжелым. У каждого из нас свой коан, снова сказал он, и никто нам решить его не поможет… Это только была минута; автострадный мостик прошли мы, автомобильный грохот закончился; и Виктор, так мне теперь вспоминается, был снова таким же, каким был в начале нашей с ним – первой из двух, как вскорости оказалось, – прогулки по Грюнебургскому парку, таким же уверенным в себе менеджером, привыкшим принимать решения и брать на себя ответственность, светски-дзенским господином, со спокойной и неколебимой улыбкой смотрящим на мир и бетон. Снова заговорил он о том, что уедет в Японию. Все равно его банковская карьера разваливается: слишком много сил последние годы уделял он дзену и хоспису. А банковские начальники этого, понятно, не любят. Они, может быть, и сами занимаются кое-каким дзеном (он так и выразился), дзеном для менеджеров, но банк остается главным в их жизни, тем более должен оставаться стержнем и содержанием жизни для их подчиненных… Но послушайте, Виктор, сам не знаю, почему сказал я, если есть лишь природа Будды, и больше ничего нет, и мы сами есмы истина, и волны – это тот же океан, из той же воды, то откуда же, сказал я, откуда зло в человеке? Только не говорите мне, что зла никакого нет… А никакого зла и нет, он ответил, все хорошо. Все хорошо, он ответил, и все хороши. Все хороши, но только не знают этого. Я подумал, что не зря ходил он когда-то на мой семинар о
