Когда Боба выпустили, дней через десять после этого разговора нашего с Виктором, Виктор, и Вольфганг, и Ирена, и, конечно, Ясуко с детьми, и еще кто-то из ранних, верных учеников, учениц встречали его у тюремных ворот, прямо как в бандитском фильме, рассказывал мне впоследствии Виктор, рассказывала Ирена; стояли растерянной, счастливой и все-таки несчастной толпою на противоположной от ворот – от бесконечной, с колючей проволокой поверху, тюремной стены, от видимых за стеною решетчатых окон, – стороне улицы, стороне солнечной, не по-осеннему, но вновь и прямо по-летнему жаркой, без единого деревца, с полыхавшими окнами вытянутых, одинаковых, послевоенных, мерзко-желтых, барачно-казарменных, тюремно-арестантских домов; почему-то очень долго стояли так, переминаясь с ноги на ногу, переговариваясь о чепухе, с пересохшими ртами, изнывая от жажды. Воды взять было негде, тень найти было негде. Бобов сын, уже взрослый, шестнадцати– или семнадцатилетний, красивый той тонкою, ломкою красотою, какая бывает у подростков, пропадает впоследствии, стоял стиснув зубы, расставив ноги, неподвижно, все понимая, в самурайском, всех поразившем спокойствии; безумная, за эти годы нисколько не подросшая девочка, уже, значит, взрослая карлица, тоже, удивительным образом, дожидалась совершенно спокойно, как будто и она понимала, если не все, то самое важное; просто стояла, со своим японским, кукольным, красненьким, лакированным, ничего не выражавшим личиком, своими эзотропическими глазенками, расставив, по примеру братца, крошечные корявые ножки и даже внимания не обратив на улыбку и жест Ирены, звавшей ее присесть на поребрик палисадника перед одним из арестантских домов, поребрик, на который Ирена, со свойственною ей непосредственностью, в конце концов уселась сама, выставив вверх джинсовые коленки, на который, подумав, уселся затем и великолепный Вольфганг в своих на века отглаженных миллионерских штанах, миллионерских ботинках. Внезапно появился Боб на их стороне улицы, прямо из ниоткуда, из воздуха, в сопровождении усатого адвоката. Боб, из ниоткуда среди них появившись, присел на корточки, обнял безумицу и долго, тихо говорил ей что-то на никому, кроме них двоих, непонятном, журчавшем, плескавшем, булькавшем и гулькавшем языке; девочкино лицо, когда высвободилось из Бобовых объятий, было сморщенным, скомканным; затем опять разгладилось, опять стало личиком лакированной куклы; но ручонкой все ловила она Бобову руку. Боб же обнимал мальчика и тоже говорил ему что-то, похлопывая рукой по плечу; потом обнял Ясуко; и когда кончил обнимать Ясуко, выяснилось, что лицо его залито – то есть буквально: залито, рассказывала Ирена, – она, Ирена, ничего подобного в жизни своей не видала – светлыми, на солнце сверкающими слезами, прямо и буквально: потоками, реками сверкающей влаги, изливавшимися из его по-прежнему и вопреки всем невзгодам восхитительных, на солнце и от природы сияющих глаз. И это было очень страшно, говорила Ирена; это так было страшно, что они все отвернулись, все притворились, что не видят этих безудержных слез на Бобовом, за месяц тюрьмы окончательно постаревшем, измученном, просветленном и обожаемом ими лице; и потому сами, когда дошла до них очередь, обнимались с ним, на него не глядя, глядя в сторону, наскоро и как-то постыдно.
