Боб чуть ли не на другой день улетел с детьми и Ясуко в Японию, так что ежеутренний, ежевечерний дза-дзен проходил сперва без него, в тесном кругу испытанных учеников; после Бобова возвращения круг не расширился; Боб начал проводить сессины на севере, в католическом монастыре недалеко от Ганновера (в Нижней, следовательно, Саксонии; Нижнюю, соответственно, Баварию уступив Герхарду и его разросшейся банде); сессины, по Викторовым рассказам, там тоже проходили теперь в тесном кругу, чудно, тихо, напоминая те первые, в которых десять лет назад участвовал он. Вообще это чудно было, рассказывала Ирена, эта сангха после очистительной бури, без Барбары и без Герхарда, без ревности, зависти, предательства, подлости, без Зильке и Клауса, это новое начало, перевернутая страница, чистый, теперь уже действительно чистый лист, на котором выводили они свои иероглифы. Это и вправду похоже было на ту сангху, какой она была десять, пятнадцать лет назад, рассказывала Ирена; было чувство большой близости, единения и понимания; почти, сказала бы она, всепрощения; все словно выздоравливали после тяжелой болезни; очень осторожно, очень бережно обходились друг с другом; и странно, смешно было, когда появлялись в дзен-до новые люди, случайные люди, приходившие попробовать, что такое дза-дзен, иногда приходившие снова, иногда исчезавшие – такие люди всегда есть в буддистских группах, – странно, чуть-чуть смешно было думать, что они ничего не знают, эти новые люди, не подозревают и не догадываются о том, что происходило здесь так недавно, какие бури здесь проносились, какие драмы разыгрывались… А сами они были теперь крепко спаянной группкою ветеранов, все знающих друг о друге, пуд соли съевших вместе, огонь и воду прошедших; и потому, рассказывала Ирена, эта новая, обновленная, опять, как прежде, маленькая и скромная сангха похожа – и совсем не похожа была на ту давнюю, первую, настоящую, пятнадцать и двадцать лет назад, ту сангху девяностых годов, которую она, Ирена, так хорошо помнит, которую так любила. Тогда действительно было начало; теперь было начало новое; повторение начала; попытка повторения начала. О, конечно, начало всегда; каждую минуту и каждый день начинаем мы заново; умираем и рождаемся вновь, кто же спорит; сознание дзен – сознание начинающего, как другой Судзуки открыл человечеству; а все же была какая-то… всеми ощущаемая неправда в этом новом начале, повторенном начале. Это ведь были те же люди, только теперь на двадцать или пятнадцать лет старше, тот же Вольфганг, тот же Джон, та же Анна и тот же Роберт, и она сама та же, Ирена. Вольфгангу, когда она познакомилась с ним, было лет шестьдесят, теперь было восемьдесят… Неправда, может быть, слишком сильно сказано. Но печаль была точно, тоже всеми ощущаемая очень отчетливо. И ничего невозможно было поделать с этой печалью, с этим чувством утекания времени, невозвратимости, неповторимости прошлого. Есть понятие в традиционной японской эстетике, которое на европейские языки переводят обычно как «грустное очарование вещей» (моно-но-аварэ, сказал я…); вот это и было такое «грустное очарование вещей»; даже дзен-до было грустное, как если бы они втайне с ним расставались. Грустно подымался сандаловый дымок перед статуей Будды, грустно качался бамбук за оранжерейными окнами, даже камни на деревянной приступочке, которые так всегда любила она, смотрели невесело. Печален прежде всего был Боб. Не то чтобы он не оправился от пережитого, этого она утверждать не станет, но радости уже не было в нем. Двадцать лет назад, когда дзен-до действительно начиналось, это был средних лет, моложавый, полный сил человек, на пороге нового этапа жизни, скажем третьего, европейского, после Америки, после Японии. Ему было все тогда интересно, почти с умилением говорила Ирена, он обустраивался в этой бывшей оранжерее, в этом франкфуртском дворике, как мальчишки обустраиваются в лесной, волшебной, втайне от взрослых построенной ими хибарке. Теперь он задумывался. Он как будто не совсем был здесь, не в полной мере присутствовал – это Боб-то, у которого все они, все эти годы, учились присутствовать, учились быть здесь-и-сейчас. Она смотрела на него во время докусана, дза-дзена; вдруг, с ужасом, видела перед собой усталого старика… И не менее печальным был Виктор, она, пожалуй, таким печальным никогда прежде и не знала Виктора, рассказывала впоследствии (когда Виктор уже исчез и Боб погиб) удивленная моим удивлением Ирена; неужели я не заметил? А я не заметил, потому что и не встречался с Виктором после наших с ним орнитологических прогулок, всю осень, всю зиму; вновь встретился с ним только весною, после его возвращения из Японии, из России…
<p>Печаль</p>
