Тут, по словам Ирены, в дзен-до произошла революция. Вольфганг первый, сложив ладони в традиционном гассё и сделав поклон не просто глубокий, но глубочайший, едва не упав лицом вниз со своей подушки, своего мата, объявил, что, во-первых, понимая его, не принимает Бобова покаяния – Боб, как человек совестливый, склонен во всем винить себя самого, – но он, Вольфганг, не принимает, и никто из присутствующих, он уверен, не принимает такой точки зрения, потому что здесь не Боб виноват – Бобу как раз винить себя не в чем, а за всем этим стоит злая воля людей, в самом деле заблудших, мятущихся и несчастных, но оттого не менее злых и не менее виновных в своей злобе и зависти, так что и речи, он полагает, не может быть о том, чтобы его, то есть Боба, старейшие, вернейшие ученики его, Боба, покинули. Только в одном случае они покинут его, во всяком случае, покинет его он, Вольфганг, тут же и немедленно, как это ни горько, как ни мучительно, но он покинет Боба – это главное и второе, что он хочет, должен сказать, – а именно в том и только в том случае, если сюда вернется Герхард со всей своей бандой. Он так и выразился, рассказывала Ирена. Если Герхард со всей своей бандой сюда вернется, если снова здесь будут сидеть (он обвел рукою дзен-до) все те, кто интриговал, кто травил Боба, кто писал письма во Frankfurter Rundschau и давал возмущенные интервью, кто готов был упечь Боба за решетку, понимая, на самом деле, что никакую истеричку Барбару Боб и пальцем не тронул, – если это вот так все будет, то это будет без него, Вольфганга, каким бы ударом и поражением на старости лет это для него ни было… Потом заговорила Ирена, потом заговорил Виктор, заговорили Анна и Джон, заговорил Роберт, обычно молчавший. Все они, один за другим, складывая руки в гассё и кланяясь до полу, говорили, что уйдут и не вернутся, если вернется Герхард, уйдут навсегда, если здесь обнаружится кто-нибудь из Герхардовой свиты и банды. Молчание, наступившее после этого, рассказывала Ирена, можно было потрогать пальцами, нарезать ломтиками, как сыр, как лимон. Было видно только, как глубоко, тяжело дышит Боб. Сандаловый дымок колебался перед статуей Будды, головки бамбука клонились за оранжерейными окнами. Она подумала, рассказывала Ирена, что еще немного, еще полминуты, и они в самом деле начнут вставать один за другим, уходить один за другим; что Боб отпускает их этим своим молчанием, расстается с ними этим молчанием – не они с ним, он с ними; она уже видела их всех уходящими, еще в воображении, уже очень отчетливо; тут Боб возвратился к ним из самадхи. Это решение нелегко ему дается, но пусть будет так. Он склоняется перед мнением большинства. Он так же глубоко, чуть не до полу, поклонился, сложив ладони в гассё; и все они опять поклонились – и все было кончено; стрела вылетела; мгновение миновало. Вкуснее чая, чем заваренный в тот вечер Джоном, она, Ирена, ни разу в жизни, ей кажется, не пила.
