<p>Ушанка-иностранка</p>Только один день, пусть не зимний, но хоть с намеком на зиму, и пришелся, кажется, на тот декабрь во Франкфурте; в очередной раз не сбывалась извечная немецкая мечта о настоящем белом Рождестве, как это здесь называется, о Рождестве со снежком, морозцем, счастливым солнышком, сверкающем на крепких сугробах; последние годы эта мечта вообще перестала сбываться; всегда все черное, мокрое, осеннее, несчастное, брошенное. Тине на Рождество было решительно наплевать; ей просто хотелось, чтобы этот декабрь поскорее закончился, этот год прошел поскорее. Она все видела очень ясно, с той беспощадной ясностью, которая даруется нам большим горем, – и разрывы облаков, и дрожащие капли на ветках деревьев, и ворон на кладбище, и как залихватски, с добавочным подергиванием на взлете махал кадилом статный диакон в белом орнате с длинной красною лентою поверх черной рясы, из-под которой выглядывали очень обыкновенные, стоптанные башмаки; узнав же из разговора со мною, что я собираюсь на рождественские и новогодние каникулы в Петербург, объявила, что составит мне компанию. Она давно уже в Петербург хотела поехать, и вообще надо сделать что-нибудь, чтобы… ей незачем было говорить, чтобы что; слишком понятно было, что ей нужны другие впечатления, другие дома, другие лица на улицах. А может быть, и о Викторе надеялась она разузнать что-нибудь… Разумеется, никакой возможности отказать ей у меня не было, хотя брать ее с собой в Петербург вовсе мне не хотелось. Я ехал в любимый город по делам литературным и, скажем, личным (бракоразводным, так скажем); дел было много, дней мало; помимо всяких дел, хотелось встречаться с друзьями, говорить с ними по-русски; и уж менее всего привлекала меня перспектива водить Тину в Эрмитаж, возить ее в Петергоф. Она это понимала, кстати. Ах нет, она не будет мешать мне, она снимет гостиницу, просто одной ей страшновато было бы ехать в страну, языка которой она совсем не знает, странно, десяти слов не выучила за все годы с Виктором, даже разбирать кириллицу не научилась, а говорят, если кириллицу разбирать не умеешь, то в метро потеряешься, пропадешь ни за что, поэтому здорово было бы вместе прилететь, вместе улететь, ну и, конечно, если будет у меня время, пару раз встретиться, а всю туристическую программу она сама проделает, и в Эрмитаж сама сходит, и в этот… Peterhof сама съездит, да и черт с ней, с программою… Все-таки и смешно, и чуть-чуть, в самом деле, страшно мне за нее стало, когда на франкфуртском аэродроме я увидел ее – в ушанке, накануне купленной ею. Ну как же, для поездки в Россию зимой требуется ушанка. Я даже не знал, что такую ушанку можно купить в Германии. Отчего же нет? можно; в магазине шляп и шапок возле франкфуртского крытого рынка. Уши были кожаные; завязанные сверху, как я тут же Тину научил это делать, выворачивались светлым мехом наружу. Смешно было главным образом то, что ушанка эта, и с опущенными, и с завязанными ушами, просто и откровенно шла ей, даже какое-то ориентальное обаяние ей придавала, а в то же время делала Тину, при ее размере и росте, иностранкою опереточной, неизбежным объектом разнообразных посягательств и попыток получения профита (на взгляд питерской подворотни, которым, силясь сдержать смех, невольно я смотрел на нее). Ясно было, что отговорить ее от ушанки мне уже не удастся, хотя решительно не подходила она и к погоде, в те дни в Питере тоже совсем не зимней: сырой, серой и ветреной, безморозной, бесснежной.
<p>Дима-фотограф</p> 
