— Тебе нужно поесть, Мия. Так не может продолжаться. — Она сидела на черном складном стуле, явно испытывая неудобство, пока балансировала папкой-планшетом на коленях. Мы находились в маленьком кабинете где-то в психиатрическом отделении, через маленькое окошко я видела, что идет дождь.
Я упала обратно на кушетку их искусственной кожи.
— Я вспомнила, — прошептала я, глядя на непогоду, которая удерживала меня вдалеке от Олли. — Я все вспомнила.
Доктор Конвей выгнула бровь, переложила планшет на стол рядом с собой и пододвинула стул ближе ко мне. Она была одета небрежно: в джинсы, балетки и простую синюю рубашку, но ее черные волосы были высоко зачесаны и зафиксированы большим количеством лака для волос, а макияж был тяжелым. Она была типичной гречанкой из Бостона, и ни Соединенное Королевство, ни Долор не отняли у нее этого.
— Что ты вспомнила? — Ее тон был спокойным и ровным.
— Не надо. Не изображайте из себя очередного психиатра. — Я покачала головой.
— Хорошо, ты хочешь, чтобы я была настоящей? — Она встала и села рядом со мной на кушетку. — Я в бешенстве. Я работаю с тобой уже целый месяц, и в тот момент, когда ты попадаешь в психиатрическое отделение, ты всё вспоминаешь! — Она хлопнула себя по бедрам. — Это как удар под дых. С таким успехом я могу уволиться с работы.
Я сдвинула брови, в то же время как она поджала губы, и мы оба разразились смехом. Я смеялась настолько, что не могла издать ни звука, и слезы потекли из уголков моих глаз, но в конце концов смех угас, и эти когда-то счастливые слезы превратились в уродливые.
— О, Мия, иди сюда. — Доктор Конвей прижала меня к своей груди, ее большие размеры поглотили меня целиком, хотя в некотором смысле это было успокаивающе. Она крепко обняла меня, слезы лились рекой, и я задыхалась от рыданий.
— Я так зла, — закричала я, мои слова были приглушены ее рубашкой. — Почему мне никто не помог? Почему меня никто не услышал? Почему никто не позаботился о том, чтобы спасти меня? — Каждый вопрос вызывал новые рыдания, больше слез, жаждущих пролиться, и больше накопившихся признаний, пока она прижимала меня к себе. — Я была заперта в своей личной тюрьме. Я! Я сделала это! Царапалась и билась кулаками, чтобы снова почувствовать, но никто, блядь, меня не слышал! — Я отстранилась от нее. — Вы хоть представляете, каково это? Находиться в ловушке? — Я опустила голову на руки, хватая ртом побольше воздуха.
— Мия, посмотри на меня, — настаивала доктор Конвей. Я подняла голову, чтобы увидеть ее печальные и всепрощающие глаза, прежде чем она продолжила: — Ты такая сильная. Ты боец…
— Нет, я не боец. Я слабая. Если бы я была сильной, я бы не оттолкнула свое прошлое и не щелкнула чертовым выключателем. Я бы боролась с этим.
— Тебе было восемь лет, Мия. Сделай себе поблажку. Не каждый может отгородиться от этого, но ты это сделала. И это в восемь лет! Могла бы ты себе представить, с чем бы тебе пришлось иметь дело в юном возрасте, что если бы ты этого не сделала? Теперь ты намного старше, и у тебя есть силы, чтобы исцелиться, и Мия, время пришло. Ты должна выпустить все это наружу. Ты должна начать говорить о своем опыте. Ты больше не можешь держать все это внутри.
— Но это больно… это так больно.
— Я обещаю тебе, что после того, как ты преодолеешь боль, в конце всего тебя будет ждать свет.
Она притянула мою голову обратно к своей груди и провела ладонью по моему лбу.
— Я думаю, тебе пора возвращаться в главный кампус. Что ты на это скажешь?
Следующие две недели были самыми медленными в моей жизни. Слишком много эмоций не давали мне спать по ночам, я думала обо всех ужасных вещах, которые я совершила за последние десять лет. Сожаление заставляло мои глаза слезиться, когда я вспоминала всех людей, которым причинила боль. И то, как я причинила боль себе. Мысли в голове метались от того, чтобы переложить вину на всех остальных, обратно к чувству раскаяния за то, что я сотворила, а потом обратно к обвинению всего мира. Я стала жертвой войны в моей голове, и виной всему был мой дядя.
Я попыталась вспомнить, какой я была до него — до первой ночи, когда он вошел в мою комнату. Какой у меня был любимый цвет, что я любила есть, и, самое главное, моя любимая песня, которую я играла на пианино. Но той девушки больше не существовало — она была уничтожена в ночь, когда ее дядя украл ее невинность, и ее смерть была медленной и болезненной. По крайней мере, у этой маленькой девочки хватило наглости подарить ему быструю и безболезненную смерть. Он не заслужил такой милосердной кончины.
Затем мою голову посетили иррациональные мысли о том, могла ли я сама просить его об этом? Намекали ли я ему на то, что хочу этого? Была ли я Майеллой из «Убить Пересмешника», и видел ли Олли меня такой же, как Аттикус видел Майеллу? Я вздохнула про себя от такого сравнения. Все это время доктор Конвей давала мне дурацкие задания, но только для того, чтобы напомнить мне об этом.
