Смех оборвался, когда он опустил меня в воду, не обращая внимания на рукава своей рубашки. Полотенце соскользнуло с моего тела и теперь плавало на поверхности, но моя улыбка осталась.
– Слишком горячо? – спросил Скотт, его голос был сладким и тягучим, как нуга.
– Все прекрасно… приятное ощущение.
Тепло сотворило волшебство, проникнув в мои мышцы и кости и успокоив боль от сильного падения на мерзлую землю. Я погрузилась в воду с головой. Когда вынырнула, Скотт уже сидел на полу, прислонившись спиной к бортику ванны. Одна нога согнута, другая – выпрямлена, крупная жилистая кисть руки покоилась на приподнятом колене. В течение следующих нескольких минут единственным, что нарушало тишину, был звук плещущейся воды. Напряжение в комнате достигло апогея.
– Мы собираемся поговорить об этом? – наконец спросил он тихо.
Вздохнув, я подавила смущение и стыд.
– Что именно ты хочешь знать?
– Кто это сделал с тобой?
В голосе Скотта было столько нескрываемой ярости, что я не знала, как много следует ему рассказать.
Я никогда не говорила об этом ни с кем, кроме психотерапевта, по ряду причин. Большинство из них были лишь в моей голове. Причина первая, она же главная: я не хотела, чтобы меня считали слабым человеком, «пережившим насилие».
Прошлое осталось в прошлом, равно как и «пережитое насилие». Теперь я процветала и развивалась.
– Мои дедушка и бабушка. Любимым приспособлением бабушки была массивная деревянная ложка, которой ей нравилось колотить меня по костяшкам пальцев, когда я была совсем маленькой.
– Насколько маленькой?
Слова прозвучали так, словно их пропустили через мясорубку. Сухожилия на шее Скотта были болезненно натянуты. Я хотела поцеловать его туда, прогнать боль и превратить ее в удовольствие. От него требуется только дать мне немного ласки.
– Мне было пять… около пяти. Дедушка начал бить меня сломанной удочкой, когда мне было десять. Но только по верхней части ног, чтобы никто не видел. Не хотел, чтобы болтали в церкви. Понимаешь, потому что именно это было для них важно.
– Больные ублюдки. Так они чем это оправдывали? Верой?
– Нет. Я встречала множество религиозных фанатиков, и некоторые из них были по-настоящему милыми людьми. Мои бабушка и дедушка прикрывались религией, но они были обычными садистами. Неоднократно говорили мне, что это для моего же блага.
– А твои родители?
– Они были подростками. Мама забеременела в шестнадцать лет. Отцу было семнадцать. Они сбежали и погибли в автокатастрофе в Орегоне, недалеко от Портленда. Мне тогда было три года, и я каким-то чудом выжила. Бабушка и дедушка со стороны отца не хотели меня знать, поэтому Билл и Клэр Эванс забрали меня к себе. Пытались исправить и воспитать лучшим человеком, чем моя греховная мать.
Скотт сунул руку в ванну, чтобы взять мою. Я охотно протянула ее ему. Позже я поняла, что таким образом его нежное сердце предлагало разделить мою боль. Однако в тот момент я чувствовала, что мне приятно рассказывать ему о прошлом. Одиночество противоречит самой сути человеческой природы. Нам нужно общение. Мы созданы для того, чтобы находить общий язык, поддерживать друг друга, заботиться друг о друге. И Скот инстинктивно старался мне помочь.
Осторожно касаясь моей руки, он внимательно осмотрел шрамы на костяшках моих пальцев, где кожа была бледнее, чем на остальной руке.
– Лазеры. Отбеливающий крем. Альфа-гидроксид. Ланолиновый крем… Я перепробовала все.
– Они мертвы? Потому что если это не так…
– Он умер еще десять лет назад. Она два месяца назад.
Скотт отвернулся к стене.
– Как ты можешь так спокойно к этому относиться?
Это вызвало у меня циничную улыбку. Скотт разозлился из-за того, что произошло со мной, и хотел, чтобы я тоже злилась. Но я не могла разделить с ним это чувство. Гнев никогда не шел на пользу, только делал меня замкнутой. Мое детство в воспоминаниях было скорее бесплодным, чем реальным, а студенческие годы были усеяны так называемыми отношениями, которые никогда не длились больше трех месяцев.
– Я размышляла об этом всю жизнь, Скотт. Прошлое закалило меня, даже в нем можно найти свои плюсы.
Он замолчал, опустив голову. Я чувствовала себя все более и более неуютно, вода становилась холодной, что говорило о том, что я злоупотребила гостеприимством. Возможно, сказала слишком много. Может быть, теперь он увидит во мне слабость. Фантазия сразу же начала рисовать самые негативные сценарии.
– Мне не нужна твоя жалость, Скотт.
Это было последнее, чего я хотела или в чем нуждалась.
– У меня ее нет, – тихо сказал он. – Я тобой восхищаюсь.
– Не мог бы ты выйти? – Лорел посмотрела на меня поверх очков. – Ты очень раздражаешь, Скотт. Слушай, у меня есть идея – почему бы тебе не пойти домой и не пораздражать жену?
Лорел вернулась к расчету заработной платы.
