Наши отношения он называет «здоровскими».
***
Встречаюсь с Гошей под лестницей.
— Прошу, — говорю я с довольной улыбкой.
Он не пылает энтузиазмом, не спешит начать.
— Короче, — вздыхает Гоша и мнётся на месте, выдавая стандартный набор: «Эм, ну, э, как бы». — Это сложнее, чем я представлял.
— Сложнее чем бессовестно выклянчивать сигареты?
— Сложнее!
— Ты даже не отрицаешь.
Гоша понимает, что признался.
— Ну… — Он опять вздыхает, смотрит по сторонам, наверх, проверяет, чтобы никого рядом не оказалось. В этот раз причина кажется ему существеннее первой. — Мне нравятся, ну, девушки…
— Вот так неожиданность!
— Да заглохни! Перебиваешь, — его уши горят, а глаза смотрят вниз. — Но, кроме них… парни тоже.
Сверху гудят малолетки. Со стороны раздаётся смех учителей. Гоше, видимо, так же некомфортно, как и мне у Александра Владимировича.
— Из-за этого проблемы с родителями?
— Не прямо-таки… Это усугубило.
— Как они узнали?
— Я… сказал. Орали друг на друга, а я, чтобы матери насолить, взял и сказал. — Похоже, Гоша сожалеет. — А тебе… как? — неловко обращается.
— Я в твоём вкусе?
— Нет.
— Тогда нормально.
— А если бы был?
— Я бы тебе отказал.
— Да-да. Весь такой крутой, — почти смеётся Гоша.
— Другие знают?
— Нет. Ты… первый, кому я рассказал.
— Ты представляешь, сколько голубых подъёбов пропадёт?
— Нет, и я этому очень рад, — улыбается краем Гоша и не сводит с меня глаз. — Я думал, — говорит он, — что ты отреагируешь… хреново.
— Это как?
— Как с тем извращенцем в метро.
— Ты меня не домогался.
— Да, но…
— Давай без «но».
Гоша смеётся.
— Спасибо.
— К вашим услугам.
Я закидываю голову, смотрю в проём между лестницами и поручнями и утыкаюсь в белый потолок.
Коля тоже поблагодарил.
***
День так и говорил, что обойдётся без сюрпризов, но Дрочильщик поймал на выходе из метро.
— Нарываешься, — говорю я и отпиливаю взглядом руку, которая держит меня.
— Я хочу кое-что сказать.
Это уже было.
— Что-то новое? — язвлю не думая.
— Да.
Мне не находится, что ответить, и пока я не взял слово, Дрочильщик затараторил:
— То, что произошло, заставило меня подумать. Обдумать всё, что происходило раньше, и понять, что я должен исправить. Чтобы… жилось по-другому. Правильно. Знаю, дело было в том, кем я был. И характер… — Он останавливается. — Сейчас я знаю, что делать и куда мне стремиться, — его ладонь сжимает моё запястье, — это я и хотел сказать, спасибо. Спасибо, — он серьёзно смотрит в глаза, — что это был ты.
Он позволяет себе слабую улыбку и отпускает меня. Уходит. Пропадает среди людей, а я стою на месте.
Что. Это. Было?
========== 12. Вторник-среда, 30.04-01.05 ==========
Я не вернулся домой. Это оказалось невозможным.
Я был в шоке. Обескуражен. Я не слышал собственных мыслей, только его «спасибо» повторялось беззвучным эхом в голове. Я забыл его голос, лицо подтёрлось, но пресловутое «спасибо» стояло над мыслями колоссальными буквами и ничто другое не могло перекрыть их.
Я бродил по округе, несколько раз думал сесть на метро или автобус и рвануть в сторону, подальше, а потом вернуться пешком. Но передумывал. Казалось, сейчас отпустит, я перестану вспоминать об этом и вернусь домой.
Почему он поблагодарил? Зачем? Потому что это был я? Какой в этом смысл? Это же я выставил его на обозрение. Не дал уйти без наказания, я пристыдил на глазах у заполненного вагона с открытой ширинкой и членом в руке.
Тогда я взял остановку. Вспомнил субботнее утро: переполненный вагон, тучу тел, налегающих друг на друга, и одно, которое плотно прижималось ко мне. Тогда я ничего не подумал, пока не почувствовал. А как почувствовал, это случилось на станции, то посмотрел Дрочильщику в глаза. Я был взбешён и неудержим. Это правда. Крышу снесло, но я сохранял ужасно холодное отвращение, которое не засняла камера айфона.
Он благодарит за это? За то, что столько людей стало свидетелями его позора? Я не видел его лица, он опустил голову. Поэтому не могу сказать, что оно выражало – удовольствие или страх?
Когда я посмотрел на него, он опешил. Это было замешательство. Однозначно. Но что было потом, только представляю.
Я прошлялся восемь часов, прокручивая «спасибо» и «почему?».
Когда поднял голову, надо мной стелилось тёмное небо. Я разглядел пояс Ориона, попытался найти руку с луком, но она оставалась невидимой.
Я бы и не знал, что три близкие звезды являются частью созвездия, если бы Коля не рассказал. Это ему нравилось небо. Он на него смотрел. Потом начал я.
Сейчас, из дома напротив, на меня смотрит сухое свечение электрических ламп.
***
— Как раньше говорили? Мир, труд, май? — заводится Гоша.
— Бла-бла-бла, — зеваю я, опираясь на грабли.
— Ты в «бля» три раза ошибку допустил.
— Клавишей ошибся.
— Даздраперма говорили они, — вставляет Петя.
— Да-да!
Я осматриваюсь. Вокруг школы раскидали учеников: в перчатках, с мусорными пакетами, граблями и мётлами. Добровольно-принудительные работы за сокращённые уроки. За нами бдят учителя. На противоположной от нас стороне мелькает фигура в костюме – Александр Владимирович, он с младшеклассниками.
— И так каждый год, — шепчет уныло Вася.
— Не ходи тогда.
