— Нет. Их можно было трогать. Они оставались плоскими, но сделаны были так, — Денис протягивает руку к картине, — что можно было почувствовать все неровности, шероховатости. Изгибы. Это было необычно. Это были не просто выпуклые изображения, а то, что нужно почувствовать. — Денис молчит, но не опускает руку. Будто ему опять хочется прикоснуться к тому, что он ощутил два года назад.
Два года назад. Снова они.
— А ещё, — вдогонку добавляет, — этот художник делал свои работы такими, потому что хотел их показать слепым детям. Для этого он разные материалы использовал. И, я думаю, это здорово. Передать настроение не через объём, а через… ну, не знаю, как сказать, через материалы, которые оставят картинку плоской, но доступной для тех, кто не может её увидеть. — Денис опускает руку. — Наверно, ничего не понятно, — смеётся он.
— Отчасти, — говорю я, представляя картины с рельефом. — Но, похоже, та выставка тебе понравилась больше этой.
Денис с удивлением смотрит на меня.
— Ну да. Так и есть, — слабо улыбается.
И я понимаю: он не трещит, не несётся по течению к водопаду, а пытается плыть – думая, оценивая, прикладывая то, что у него есть.
***
Вечером приходит ответ: «Будешь моим личным синоптиком?».
Спасибо. Но прогноз погоды я смотрю 21.44
Дело не в том. Что я его не знаю. Я не могу под него попасть 21.44
«Зато ты не сгоришь.» – Отвечаю.
Хаха. Ты сгорел? 21.45
Да. 21.45
— Вадим, держи, — мама протягивает средство от загара.
— Спасибо, мам.
— В последнее время очень жарко, — к слову обмахивается рукой. — Нужно одеваться полегче.
— Да ладно? — удивляюсь я. — Ты, между прочим, носишь платья, по щиколотку! Мне смотреть на тебя жарко.
— Вадим! Они лёгкие.
— С виду не скажешь.
— Хочешь примерить? — шутит она.
— Папа неправильно поймёт, — с издёвкой отвечаю я. Никакие «такие времена» не уберегут от мысли, что сын стал трансвеститом.
— Вадим, — смеётся мама.
— Меня кто-то звал? — с улыбочкой на миллион возникает старик с телефоном в руках. Судя по горизонтальному положению, что-то смотрел, но решил отвлечься.
— Нет, — отвечаю я и делаю вид, что очень обеспокоен состоянием своей кожи.
Мне нужно отступление – у меня нет острых шуток для него. А проигрывать я не собираюсь.
— Раз никто не звал, я сам приду.
«Ты уже…» – не додумываю, когда старик прижимает к себе.
Не могу решить, что хуже: реакция обожжённой кожи или наступающая жара.
— Смотри, сынок, — глубоко произносит отец, точно показывает фамильное сокровище, — это – технологии будущего, — и подталкивает телефон.
— Это «Покемоны», — будто я не знаю.
— Это – новая игра. Для свитча! — настаивает он.
— А что насчёт тех двух? — не вижу разницу между той, в которую играл я, и этой, трейлер которой мне показывает старик.
— То были пробники. А здесь – восьмое поколение.
Разница больше не стала.
— Галлар, — таинственно заводит старик, — Дайнэмакс, Гигантамакс…
— Что надо сделать, чтобы не слушать это? — я поднимаю белый флаг.
Старик в шоке, но быстро соображает ответ.
— Говорить комплименты в форме «breathtaking».
— Мы так раньше и говорили! — не выдерживаю я.
После E3 комплименты и поощрения в нашем доме носили британско уважительный манер: «После Вас», «Нет, после Вас!», «Нет, прошу, после Вас», который выражался в единственном «breathtaking».
Может, это ещё слабо по сравнению с поклонением Киану Ривзу, которое я пропустил, валяясь в кровати. Но я застал остатки.
Что ни сделай, всё Киану Ривз.
Щекочет дрожь.
— А все эти трейлеры я видел вместе с тобой, когда мы смотрели E3.
— Поверь, — старик плотнее прижимается ко мне, начисто избавляя от способности сопротивляться, — трейлеры не ограничиваются E3.
— Какой ужас, — я готов отвалиться в тепловой обморок.
========== 27. Воскресенье-вторник, 30.06-02.07 ==========
Провожу день под кондиционером. Выходить на улицу сродни добровольной смерти от ожогов, удушения и истощения.
«Как люди живут без кондиционеров?» – отписываюсь Стасу.
— Никогда бы не подумал, что мой сын станет индейцем, — будто палкой в труп тычет старик.
— А имя моё – Обожжённый солнцем, — тяну я, точно озвучиваю вступление к долгой истории о становлении обычного парня… индейцем.
— Коршунов Вадим Александрович не канает?
— Не канает.
Старик усмехается. Знает, что канает. Улыбаюсь.
— Скажи, сынок, — без зазнайства, — чем ты… ну, обычно занимаешься?
Странный вопрос для старика.
Проверяю, не переохладился ли я. Но я в норме.
— Ты же знаешь, — как-то неуверенно начинаю, — с вами время провожу. Со знакомыми. На бэхе катаюсь, — говорю и не понимаю зачем. Старик знает. Это – не новость.
— А хобби? — указывает на более ясную точку.
— Его нет.
— А гитара? Помнишь?..
Конечно помню.
— Гитара прошла, — усмехаюсь, будто она ничего не значила.
Будто не я с Колей, смеясь и шутя, представлял дуэт на сцене: я на акустической гитаре, а он отвечает за вокал и драм-машину, и не мы играли точно уже стали знаменитыми, и упрекали друг друга, что такого быть не может, а в голове держали: «А может всё-таки…».
— Не хочешь попробовать что-нибудь новое?
В отличие от принимающей мамы, старик хочет приложить силы, попытаться что-то изменить, как-то повлиять.
