С верхней полки шкафа Рут достает аккуратно сложенное одеяло, бесшумно спускается на первый этаж и выскальзывает во двор через черный ход. Босыми ногами осторожно ступает по тропинке из сланца, что тянется вокруг дома. Под кухонным окном пригибается, чтобы ее не увидели мать и возлюбленный. Острые края камней щекочут подошвы ног, странная боль на грани наслаждения. Она пересекает задний двор, мощенный гладкими каменными плитами. Отец стоит к ней спиной, но она все равно идет на цыпочках, чтобы он ее не услышал. Доходит до газона, прибавляет шаг и направляется в дальний конец сада.
Расстилает под яблоней одеяло, садится на него. Смотрит на небо сквозь раскинувшиеся над ней ветви; листочки на них только-только распускаются. Потом с удовлетворенным вздохом ложится на одеяло и поднимает над собой книгу. Открывает титульную страницу и видит там надпись. Почерк похож на мамин. Это стихотворение. Довольно откровенное. В шее покалывает от смущения. Интересно, кто адресат? Ее отец? Кто-то, кого мама любила до него? Университетский бойфренд? Какое-то ненужное увлечение? В принципе, Рут не должно бы удивлять, что Энн – чувственная натура – в конце концов, она ее дочь, – но все равно довольно странно наткнуться на доказательство этого в стихотворении, записанном в старом зачитанном романе. Раньше эту книгу она не читала, хоть и собиралась. Рут взяла ее с полки, где та, тонкая, по формату меньше, чем другие издания, среди которых она была втиснута, манила ее своим растрескавшимся зеленым корешком. Рут пролистывает стихотворение и открывает первую страницу. Слова расплываются перед глазами, но она чувствует, что ее ждет интересное повествование. И она читает. Солнце струится сквозь листву яблони. Рут переворачивается на живот, сучит голыми ногами по шерстяному одеялу. Оно шершавое, и это почему-то умиротворяет.
В кухне работает радио. Судя по голосам, мама слушает «Женский час» [7], хотя вроде бы для этой передачи уже поздновато. Может быть, повтор. В мелодичную речь ведущей программы вторгается стук ножа по пластиковой разделочной доске. Рут слышит, как мать зовет ее, потом просит Алекса найти дочь. Слышит, как он зовет ее на верхнем этаже, затем, вернувшись на кухню, докладывает Энн, что Рут нигде нет. Правда, матери известны все ее укромные уголки, и вскоре прямо в ресторане Новой Англии, где происходит действие романа, внезапно раздается голос Энн, зовущей ее с террасы: она просит Рут накрыть на стол.
– Иду! Только абзац дочитаю.
Еще несколько страниц. Она задержится еще на несколько минут, пока не дочитает главу.
После ужина они сидят во дворе. Смеркается. Энн сворачивает сигарету – слабость, которую она позволяет себе раз в неделю, – и курит. Она немного пьяна и размахивает руками, рассказывая о спорах в ее книжном клубе на этой неделе.
– Мам, а бывает так, что вам всем нравятся одни и те же книги?
– Редко. Но роман букеровского лауреата этого года понравился всем.
Родители расспрашивают Алекса о его работе, о том, как устроена деятельность его организации. Джим упоминает последнее достижение в области искоренения голода – то, что Алекс с гордостью называет «франкензерновыми» [8]. Рут осознает, что это выражение ей суждено слышать до тех пор, пока он будет в ее жизни.
Эта мысль шокирует ее.
Она вспоминает о недавно прочитанном: героиню романа сковал парализующий страх. Та была охвачена паникой, каким-то странным чувством отчуждения, дистанцирования от окружающей действительности, словно находилась в ступоре или под водой.
Рут осознает, что затаила дыхание.
– Рути, что-то ты сегодня все молчишь да молчишь.
Конечно, отец заметил, что она немного не в себе. Он не так очарован Алексом, как ее мать.
– Да так, о жизни размышляю.
Рут вытаскивает руку из-под шерстяного одеяла – она принесла его из сада, потому что стало холодать, – находит ладонь отца и крепко ее стискивает.
– В странное время мы живем, – произносит он, сжимая ее руку в ответ. – Мы были бы не мы, если бы порой не задумывались обо всем, что происходит в нашем беспорядочном мире.
– Джим, давай не будем о политике.
– Энни, жизнь – это политика. Сейчас она, возможно, не влияет на наше повседневное существование, но это не какие-то там абстрактные понятия. Твоя мама считает, что, если притвориться, будто ничего не происходит, все рассосется само собой.
– Яблоко от яблони! Любую газету, что я приношу домой, Рут сразу бросает в мусорное ведро. – Алекс всем телом подается вперед, почувствовав возможность подискутировать – его любимое времяпрепровождение.
– Мам, давай помогу тебе убрать со стола.
В кухне они трудятся молча, не мешая друг другу. Со двора доносятся голоса мужчин, обсуждающих ситуацию с беженцами, и Энн закрывает окно.
– Твой отец с Алексом, похоже, поладили.
– Да. Неожиданно.
– Мы оба хотим получше узнать Алекса.
Рут недоверчиво вскидывает брови и наклоняется, складывая сполоснутые тарелки в посудомоечную машину.
– Честное слово, Рут.
– Мам, я же не спорю.
