В тот вечер они едят пасту с томатным соусом. Не спагетти из свежего теста, какие любила Рут в прежней жизни, а раздробленные частички, когда-то представлявшие собой сухие спиральки. Для них это все равно изысканное блюдо. Рут смакует мягкие теплые углеводы с консервированными томатами. Закрывая глаза, даже вспоминает душистый привкус оливкового масла.
Ник кладет немного раздавленных спиралей в одну из помятых железных тарелок и ставит ее перед Фрэнки. Крепкими пальчиками она хватает макароны и сует их в рот, обнажая ряд неровных зубов.
– Мм! – восхищенно мычит крошка, пережевывая макароны. Округлив глаза, она быстро зачерпывает еще горстку незнакомой пищи.
– Да, малышка, чертовски мм!
– Ник, – ругает его Рут, – мне бы хотелось, чтобы ее первым словом было не «черт», а что-нибудь другое.
– Ах да, прости. – Он тычет себя в грудь. – Папа. Фрэнкс, скажи: па-па. – Подмигивая Рут, он раздвигает в широкой улыбке покрасневшие от томатного сока губы.
Но первое слово Фрэнки не «черт» и не «папа», а «мама». Как и у большинства детей, населявших мир до нее. Каждый новый этап в развитии дочери Рут воспринимает как чудо. Вот она научилась переворачиваться, потом – показывать пальчиком на то, что ей хочется, потом – справлять нужду, сидя на корточках у реки. Рут готова была расплакаться от счастья, когда это вошло у нее в привычку: новая жизнь, что они строят, не располагает к тому, чтобы часто менять подгузники ребенку, который не придерживается детской диеты, а питается тем, что удается раздобыть родителям. Каждый раз, когда Фрэнки демонстрирует очередное новое достижение, Рут хочется взять давно молчащий мобильный телефон, позвонить Энн и похвастаться, что из нее тоже получается неплохая мать. Но в тот день, когда на рассвете Рут выходит из хижины, чтобы проверить расставленные в траве силки, и слышит прорывающийся через шум ветра голосок дочери, кричащей: «Мама», она испытывает невероятное потрясение. Рут бросается назад в хижину, выхватывает плачущую дочь из рук отца.
– Повтори, Фрэнкс! – просит она. – Скажи еще раз, ну, моя умная, самая умная девочка на свете!
В такие моменты ей кажется, что у нее вот-вот остановится сердце. В такие моменты ей особенно сильно не хватает родных.
У нее нет фотографий Энн, Джима, Фрэн, кузена и его сыновей, а также Камиллы и ее детей, по которым, к своему удивлению, она сильно скучает. Все ее фотографии были в телефоне или на страничках в соцсетях. Ей никогда и в голову не приходило, что их может не стать. Это до сих пор кажется чем-то невероятным.
Интересно, Ник чувствует то же самое? Жалеет, что у него нет фото Евы? Наверняка. Рут видит, как он дорожит единственной измятой фотографией матери, на которой запечатлена очень похожая на него женщина: она сидит на крыльце, волосы ее заплетены в косу, глаза смотрят со снимка прямо на тебя. Эти глаза Рут каждый день видит на лице собственной дочери.
Внешне Фрэнки не очень похожа на нее, а вот характером девочка пошла в мать: по-тихому дерзкая, своевольная и, пожалуй, – Рут краснеет, признавая это, – хитроватая, знает, как добиться своего.
Наблюдая за дочерью, за тем, как старательно малышка копирует Ника и ее саму, Рут замечает в ней сходство со своими родителями. Фрэнки постоянно напоминает о них. Рут жалеет, что тем, кого она потеряла, редко давала понять, как они ей дороги. Редко говорила, что любит их.
Зачастую она вела себя как зритель: сидела, смотрела, не внося свой вклад; предпочитала промолчать, чтобы избежать конфликта. Как же она жалеет теперь, что редко высказывалась в защиту себя и других. Фрэн постоянно подбивала ее отказаться от выжидательной позиции, и теперь она понимает почему: взаимодействуя с окружающим миром, ты становишься его частью. Надо было решительнее демонстрировать свою жизненную позицию, выражать свое мнение, отстаивать правоту.
Ирония судьбы, думает Рут. Теперь она фактически обречена на молчание, и в конечном итоге конфликт, затронувший все человечество, настиг ее, несмотря на все попытки его избежать.
Всю зиму Рут не покидает тревога, что ее ребенок будет голодать. Она намерена кормить грудью до тех пор, пока это будет возможно. Чтобы молоко было более питательным, она ест части животных, от которых ее выворачивает наизнанку: потроха кроликов, попадающих в силки, рыбьи косточки, от случая к случаю куриные яйца. (Вообще-то, куры несутся плохо, но Ник не спешит сворачивать им головы.) Она упорно продолжает кормить Фрэнки грудным молоком, хотя у той уже выросли маленькие острые молочные зубки, а у самой Рут груди сдулись.
Потом, в один прекрасный день, по непонятной причине молоко Фрэнки, по-видимому, надоело. Она отказывается взять грудь, и у Рут появляется чувство вновь обретенной свободы.
