— Подумай хорошенько. Если ты не убила его, тогда тебе лучше в этом признаться до того, как мы нанесем визит его телу. Если мы придем туда и обнаружится, что ты завела нас в западню, тебе несдобровать.
— Я не лгу.
— А пока что мы не сможем обращаться с тобой, как с одной из нас. Руперт, принеси, пожалуйста, веревку.
— С томагавков?
— Нет, те веревки нам еще пригодятся. Принеси то, что осталось от висельной.
— Что ты собираешься делать? — встревожилась Тельма.
Я начал уже было выбираться бочком из-под навеса, но не хотелось ничего пропустить, поэтому я задержался.
— Связать тебя, — ответила Кимберли.
— Связать меня? — этого Тельма явно не ожидала. Спокойным голосом Билли разъяснила:
— Ты — его сообщница. А как ты думала?
— Я же его убила!
— Убила, как же, — отозвалась Конни.
— Руперт! — нетерпеливо воскликнула Кимберли. — Веревку!
— Ага. Сию минуту. — И я отправился за веревкой, покинув милейшую компанию. Подбежав к нашей куче со всякой всячиной, я отыскал среди барахла конец веревки, выдернул ее и быстро побежал назад к навесу.
Приближаясь, я услышал причитания Тельмы:
— …осталась бы в джунглях, если бы знала, что со мной будут обращаться, как с преступницей.
— Может, так было бы лучше, — заметила Кимберли.
— Надо было тебе остаться, — поддержала сестру Конни.
— Окажешь ей честь? — спросила меня Кимберли.
— Конечно. — И я нырнул под навес.
— Пока что свяжи ей руки спереди. Посмотрим, как она себя поведет. Если хоть что-то будет не так, свяжем их за спиной. Ты слышала это, Тельма? Хочешь, чтобы они были у тебя за спиной, а?
— Нет, не хочу.
— Тогда лучше не возникай.
Я опустился на колени перед Тельмой. Бросив на меня злобный взгляд, она протянула руки, и я связал их, обмотав веревку вокруг запястий, затем запустил ее внутрь и, выведя на другой стороне, еще раз обмотал запястья, на этот раз восьмеркой. Веревку я затянул достаточно туго, чтобы Тельма не могла освободиться от нее, но вместе с тем старался, чтобы не нарушилось кровообращение.
Когда я закончил, остался еще большой кусок веревки.
Я поднял болтавшийся конец.
— Что делать с этим? Отрезать? Можно было бы связать им и ее ноги, или…
— Нет, пусть так висит, — предложила Билли. — У нас будет за что ухватиться, если она попытается сбежать.
— Поводок для сучки, — хмыкнула Конни.
— Какие вы все злые, — посетовала Тельма. — Как вы можете так обращаться со мной? Согласна, я совершила небольшую ошибку, но… На мне живого места нет. Это несправедливо. Вы видели, что он со мной сделал. Как вы могли меня связать? — Я же вас спасла. Я всех вас спасла от Уэзли, а… вы так со мной поступаете. Это ужасно.
— Может, сунем ей в рот кляп? — предложила Конни.
— Нет!
— Тогда сделай одолжение, — посоветовала Тельме Кимберли, — и перестань ныть.
Тельма закрыла рот и обиженно скривила губы. Вскоре после этого мы разошлись. Тельма захотела прилечь, так что Кимберли, Билли и я отвели ее на спальную площадку и там помогли опуститься на тряпичную постель. Она легла на бок и свернулась калачиком. Со связанными у подбородка руками. Можно было подумать, что она собралась помолиться. Но затем Тельма потянула к себе пляжное полотенце — одно из нескольких, которые мы прихватили с собой на пикник, — и накрыла им лицо.
— Не вставай без спросу, — приказала ей Кимберли.
— Уйди и оставь меня в покое, — огрызнулась Тельма сквозь полотенце.
Кимберли присела на корточки рядом с ней.
— Послушай, — сказала она, — оставь свой гонор. В данных обстоятельствах мы и так чертовски деликатно с тобой обращаемся.
— Как бы не так. Я что, должна еще быть благодарной?..
Кимберли размашисто шлепнула ее ладонью по уху.
Тельма от неожиданности вскрикнула.
Медленным ровным голосом, не походившим на то, что я слышал от нее раньше, Кимберли произнесла:
— Ты ввела в нашу жизнь Уэзли, сестрица. Мы предостерегали тебя от него. Ты не хотела слушать. Ты считала его таким удивительным. А теперь что? Мой муж мертв. Папа мертв. И все из-за Уэзли. А Уэзли — из-за тебя. Соображаешь? Ты нам это устроила! ТЫ!
Она снова ударила Тельму по голове. Билли положила руку на плечо Кимберли. Она подняла голову. В ее глазах стояли слезы. Глядя на Билли, Кимберли моргнула, и сорвавшиеся с ресниц слезы покатились по ее щекам.
Это было что-то удивительное — плачущая Кимберли. Потому что почти все время она была такая непроницаемая. Но когда она рыдает — это все равно что наблюдать за убитым горем ребенком, который пытается быть мужественным.
При виде ее слез я сам чуть не расплакался. Вспомнились похороны Кита и то, как я затянул «Парня по имени Дэнни», словно какой-нибудь идиот, и как потом она меня обняла.
Лучшие объятия в моей жизни. Глупо-сентиментальные, но с самой красивой женщиной — не говоря уже о том, что рубашка Кита распахнулась, и ее голая кожа коснулась моей…
Обнимет ли она меня еще когда-нибудь, как тогда?
Кто знает? Надежда всегда умирает последней, по-моему, так говорят?
А хотелось бы гораздо большего, чем дружеские объятия. Хотелось бы, чтобы она безумно в меня влюбилась и соблазнила меня.
