Остров Безымянный полностью

— Я тоже в нём жил! — Он почти кричал. — Мне было противно и унизительно жить в стране, в которой электрички пахли колбасой, а за финским сервилатом, которым сейчас все прилавки завалены, приходилось ехать на Старую площадь и в магазине напротив ЦК выстаивать сумасшедшую очередь. Синюшных кур с остатками перьев не просто продавали, их внезапно «выбрасывали» в продажу. Если вы в такой момент не оказывались в нужном месте, значит, тем хуже для вас. Тут в домах стены коврами завешены, а вы забыли, как они доставались? В том смысле, что дефицит не покупали, его доставали. Лучшим подарком молодожёнам был талончик на ковёр, по которому его можно было получить без очереди, утренних перекличек и трёхзначных номерков на ладонях. Я хочу жить, а не прозябать! В отличие от вас я не забыл идиотизм прежней жизни, унизительные очереди за самым элементарным. Ну разве не идиотизм, что «работники торговли» относились к элите общества, некоему высшему классу? Не желаю гордиться знакомством с товароведами и продавцами! Не хочу снова начать отмывать полиэтиленовые пакеты! Вы уже забыли такое слово — дефицит?

— Раньше был дефицит товаров, а сейчас дефицит денег. А по большому счёту, раньше мы хорошо жили. И если бы такие, как вы, не отняли у страны несколько пятилеток, сейчас жили бы ещё лучше.

Веселье покинуло нашу компанию. Все, кроме Вадима, сидели, положив локти на стол и уткнувшись глазами в столешницу, словно пытались что-то разглядеть на её поверхности. По злому тону Фимы я понял, что ни хмурое высокомерие Вадима, ни его презрительные взгляды не остались незамеченными.

— Да не жили бы лучше! Советская экономика до сих пор продолжала бы игнорировать интересы потребителя. Это свойство было заложено в ней с самого её основания. А основатели-то кто? Первый вождь придумал какую-то шизохреническую теорию, а второй написал «Материализм и империя кретинизма». Так вот, такой империей кретинизма и был ваш Совок!

Услышав слово «Совок», молчавший до того Валеев вздрогнул и напрягся.

— Господин, вы можете говорить, что хотите, но Родину мою не оскорбляйте!

Это «господин» было произнесено Валеевым с сильным нажимом. Тем самым он как бы провёл по столу незримую границу, по одну сторону которой сидел он с друзьями, а по другую сторону, за границей, остался Вадим. А я? Куда он поместил меня? Но Валеев сосредоточенно, в упор посмотрел на Вадима, словно меня здесь не было вовсе, а потом опять упёрся взглядом в стол.

Однако Вадим никого сейчас не слышал. Его бесила бестолковость и упёртость собеседников.

— Вы стояли в очередях, а «верные сыны партии» отоваривались деликатесами в закрытых спецраспределителях. Они пели хвалу «человеку труда», а при этом жрали в три горла за ваш счёт. Обманывали вас, как дурачков, бредовыми идеями.

— Раньше мы были рабочим классом, а стали работягами. — Неожиданно, сильно заплетающимся языком, подал голос Валера. — Тогда нас называли гегемонами, а теперь обзывают быдлом.

— Сейчас, по крайней мере, всё честно. — Вадим не удостоил Валеру даже взглядом. — Теперь зарплату не «получают», а зарабатывают. Вы должны понять, что время всякой халявы типа бесплатной медицины прошло!

— Нет, это сейчас халява: сотни и тысячи человек трудятся в поте лица за гроши, чтобы один жил в своё удовольствие. — Фима уже не стеснялся бесцеремонно перебивать Вадима.

— Капиталистическая экономика — это экономика здравого смысла. По этой причине она восторжествовала почти во всём мире и рано или поздно неизбежно завоюет и ваш «драгоценный» остров!

— Резинка лопнет.

— Какая ещё резинка?! — Голос Вадима чуть не сорвался на самой высокой ноте.

— У трусов.

Вадим, не понимая, несколько секунд смотрел на Фиму широко раскрытыми глазами. Он был слишком погружён в мир своих мыслей и эмоций, чтобы адекватно воспринимать фразы оппонента.

Безусловно, островитяне были не сильны в политике и не умели складно излагать свои мысли, но они имели своё мнение, основанное на каком-то внутреннем, выношенном всей их предыдущей жизнью, убеждении. Вряд ли они смогли бы его внятно сформулировать, но оно не было от этого менее твёрдым.

— Мне было душно в Совке! — Валеев, снова услышав это слово, поднял голову и с лютой ненавистью в упор посмотрел на Вадима. — Я там задыхался. Проклятые коммуняки обложили человека со всех сторон запретами и хотели, чтобы он, как трамвай, двигался по рельсам, которые они для него проложили. А вот сейчас, наконец, я свободен! Я могу купить всё, что пожелаю, и куда угодно могу поехать. Не хочу, чтобы члены Политбюро снова указывали мне, что можно, а что нельзя. Самая главная ценность на свете — свобода. Нет ничего выше свободы индивида.

— Вам раньше свободы хватало? — Фима опять вклинился в поток речи Вадима.

— Для меня её больше не стало, — ответил Валера. Валеев проигнорировал вопрос.