Он с трудом поднялся с пола. Вид у него был растрёпанный и подавленный, но Вадим и теперь не собирался сдаваться. Он принял позу, чем-то напоминающую греческую букву «лямбда»: одна нога отставлена назад, другая выдвинута вперёд, голова наклонена в сторону противника. Кулаки сжаты, но что делать с руками, он не знал, и потому прижал локти к туловищу. Он был готов сражаться за свои убеждения, не имея даже призрачного шанса на успех. Он решил быть битым, но не уступить сопернику в твёрдости духа.
Я не ожидал от Вадима такой отчаянной, безрассудной смелости. Однако вид этого полноватого московского интеллигента, храбро бросающегося в безнадёжный бой, был столь нелепен, что мог погасить любую агрессию. Да никто и не собирался отвечать на его вызов. Ни старшина, ни остальные даже не смотрели в его сторону.
Валера обратился к Валееву, принявшему прежнюю позу — лицом в стол.
— Зря ты так… Не ты один хотел съездить ему
Под «таким» подразумевался квёлый интеллигент.
Фима высказался ещё более неожиданно:
— Это потому, что нет у тебя в сердце Бога, Дамир. Бог учит смирять свои порывы.
Вот уж кого бы я не заподозрил в религиозности, так это Фиму!
Старшина молча выслушал своих друзей. Потом скосил глаза в сторону Вадима и, глядя не на него, а в пол перед ним, с презрительным равнодушием, почти не разжимая губ, сказал:
— Остыньте, господин. Никто с вами драться не собирается. Был бы я трезвый, тоже вас бить не стал. Хотя, есть за что…
…Нам оставалось только уйти. Я, успокаивая и похлопывая Вадима по спине, вывел его из дома. У него дрожали губы, а в его глаза, полные муки, было невозможно смотреть. Самое сильное унижение для мужчины — это физическое поражение, которое он потерпел от ненавистного противника. Я с удивлением открыл для себя ещё одного Вадима — полного мужских амбиций. Да, за эти несколько дней мы узнали друг о друге столько, сколько не узнали за предыдущие годы знакомства.
Я чувствовал свою вину за случившееся, поэтому попытался хоть как-то успокоить моего партнёра.
— Вадим, зря ты так… Стоит прислушаться к их аргументам.
— В их аргументах столько же смысла, сколько его в порнофильмах!
Кажется, моя попытка привела к результату противоположному тому, на который я рассчитывал: Вадим опять «завёлся».
— Ты не прав. Я пообщался здесь с людьми… То, что у тебя вызывает презрение, для них свято. Они не такие, как мы.
— Вот в этом я с тобой согласен! Ты посмотри на их небритые рожи, это же троглодиты!
— Им утром некогда было бриться, их подняли чуть свет.
— А этот алкаш, которого ты почему-то защищаешь, как там его…
— Валера.
— Ведь когда он пьёт, у него же зубы стучат о край стакана! Ты хотя бы признай, что между нами и ними огромная пропасть — интеллектуальная, культурная, мировоззренческая. Разве эти всесторонне недоразвитые личности способны так же, как мы, восторгаться искусством, любить литературу, наслаждаться поэзией? Разве им присуще критическое восприятие действительности и аналитическое мышление? Они и слово «анализ» понимают только в медицинском смысле. Я не удивлюсь, если выяснится, что некоторые местные аборигены, вроде этого твоего алкаша, и считать-то умеют только до двух, а всё, что больше, для них — «много». Их даже принятие иудаизма не сделает умнее!
Мне не хотелось возражениями усугублять состояние Вадима, но и терпеть дальше я тоже не мог. Он явно незаметно для самого себя пересёк некоторую незримую черту, разделяющую обоснованную критику от оголтелого поносительства.
— Ты прав, мы отличаемся от них. Хотя бы тем, что научились работать языком лучше, чем они руками. И хотя этих трудяг большинство, это
Вадим был похож на сумасшедшего. Его расширенные глаза выдавали огромное внутренне напряжение, смотрели, не видя.
— Как ты можешь сравнивать нас и их?! Это же не люди, а насекомые!
