Ситуация за столом накалилась. Обсуждаемая тема разделила нашу пьяную, впрочем, теперь уже изрядно протрезвевшую, компанию на два непримиримых лагеря. Фима, бросая недоброжелательные взгляды на Вадима, задевал ими и меня. Он видимо полагал, что мы заодно. А я не хотел, чтобы кто-то так думал. Поэтому решил не то, чтобы возразить Вадиму, а сгладить остроту его слов — уж слишком крайнюю позицию он отстаивал.
— Подожди, а как же мораль?
Я не Валера, Вадим не мог проигнорировать мой вопрос.
— Причём тут мораль?! — Голос Вадима звенел так, что хотелось отстраниться от него.
— При том! Мораль это необходимое ограничение, которое общество накладывает на свободу отдельного человека. В основе человеческой цивилизации лежит не свобода, а её ограничение. Первобытное стадо стало обществом, когда приняло десять заповедей, помнишь: не убий, не укради, не желай жены ближнего твоего… Тот, кто выступает за безграничную свободу, рано или поздно начнёт попирать нормы морали. Разве у нас не так было в девяностые годы?
— Свобода превыше заскорузлых моральных норм! Сто лет назад поведение женщины, носившей брюки, считалось аморальным, а пятьдесят лет назад партийные идеологи утверждали, что предлагать официанту чаевые оскорбительно для него. Общество тем цивилизованнее, чем в нём больше свободы и меньше дурацких моральных запретов.
— Всё, о чём ты говоришь, относится к свободе тела, к свободе потребления. Да, мы стали потреблять те товары и услуги, к которым раньше не было доступа, начиная от йогуртов и хамона и заканчивая турпоездками за границу. В этом отношении свободы действительно стало больше. Но не стали ли мы беднее духом? Мы теперь слушаем западную музыку, но давно не поём свои песни, смотрим голливудские фильмы, но почти перестали читать книги. Раньше «секса не было», теперь его навалом, однако свобода секса оборачивается кризисом семьи. Стали ли мы в результате счастливее? Не обернулось ли обретение желанной свободы ухудшением, отравлением общественной атмосферы?
Все молчали.
— Ты вспомни, — продолжил я, — если раньше какой-нибудь глупый мальчишка выругается матом, все окружающие хором начинали его стыдить. Каждый считал своим долгом воспитывать не только своих детей, но и чужих. А теперь никому нет дела не только до этого мальчишки, а вообще до других людей. Каждый думает только о себе. Я хочу сказать: то, что мы обрели свободу, очень важно. Но одновременно и потеряли мы тоже что-то чрезвычайно ценное, без чего йогурт и хамон не радуют.
Мне стало жалко Вадима: глаза его горели отчаянием, как у загнанного волка. До сих пор он рассчитывал на негласную, хотя бы частичную, моральную поддержку с моей стороны, теперь же он внезапно ощутил себя совершенно одиноким, причём не только за этим столом, но и на всём Острове. Он противостоял здесь всем. Он для всех был чужим. Даже не чужим, а чуждым — со своей проповедью приоритета свободы над моралью.
— О какой морали ты говоришь? — Вадим перестал кричать, но его пассионарный запал отнюдь не уменьшился. Пусть все, даже я, против него, он продолжал биться за свою правду. Как настоящий подвижник, он нёс слово истины, невзирая на препятствия и грозящие ему опасности. Я не мог не почувствовать восхищения, глядя на него. — Сочетание коммунизма и морали так же противоестественно, как любовь гея и лесбиянки. Бредовая коммунистическая доктрина выжгла напалмом все подлинные ценности. Мы до сих пор пожинаем её плоды, Совок, из которого пытаемся вылезти, да всё никак не получается.
— Господин, я же предупреждал! — Опять отреагировал на «Совок» Валеев, на этот раз таким громовым голосом, что зазвенела посуда в серванте.
Вадим, пожалуй впервые за всё время, обернулся к старшине и посмотрел на него недоумённым взглядом. Он действительно не понимал, чего от него хочет этот угрюмый верзила.
— Ваш Остров отделён от мировой цивилизации не только пространством, но и временем. Он когда-то провалился вместе с вами в пространственно-временную дыру, да так в ней и застрял. Вы ведь живёте в потустороннем мире — по ту сторону здравого смысла. Даже название своему острову до сих пор не удосужились придумать, он так и остаётся Безымянным.
К моему удивлению, на это обвинение Вадима отреагировал не Дамир и не Фима, а Валера. Причём голос у него был почти трезвый.
— Безымянный — не значит ничей. Он наш, это наша земля, тут наша родина. На руке тоже есть безымянный палец, и человек дорожит им не меньше, чем остальными четырьмя.
Для Вадима, однако, Валера просто не существовал, он даже не взглянул в его сторону и продолжил свою речь, когда тот ещё не закончил говорить.
