— В институте, где я учился, работал академик с очень импозантной внешностью и интеллигентными манерами, — продолжал я. — И фамилия у него была «дворянская», оканчивалась на «ский». Я был убеждён, что он потомственный интеллигент и дико удивился, увидев в институтской многотиражке фотографию, на которой академик был изображён на фоне крестьянской избы, в которой родился, рядом с матерью-крестьянкой. Но если бы он жил в другое время, тоже снимал бы шапку перед барином. И сколько подобных случаев можно припомнить? Наше преимущество не в интеллекте, а в его постоянной, непрерывной тренировке. Потому что без постоянной работы мозга над сложными проблемами интеллект не развивается. Это как в спорте — для достижения результата необходимо всё время тренировать мышцы. С мозгом то же самое. Местные мужики не тупые, просто они нетренированные.
Зря я всё это говорил. Вадим не разговаривал со мной, а выплёскивал из потаённых глубин своей души всё, что постепенно копилось годами, если не десятилетиями. Он не слышал меня.
— Здешняя популяция аборигенов и интеллект — это такое же сочетание несочетаемого, как беременная девушка. Даже принятие иудаизма не сделает их умнее. Никогда не признаю тупых работяг с плохими зубами, глупых травоядных, равными себе. Причём местные безымянные туземцы вовсе не исключение. Нет, они как раз типичные представители так называемого простого народа. Почему-то народом принято восхищаться. А с какой стати?! Разве народ, который уже какое столетие по капле выдавливает из себя раба, да всё никак не выдавит, достоин нашего восхищения? Этот народ окончательно и бесповоротно выпал из мировой цивилизации. Впрочем, он к ней никогда и не принадлежал.
— Ну, ты не обобщай…
— Да, да! Я имею в виду именно народ! Этот народ, который не любит работать, но умеет люто завидовать. Он не способен понять и принять европейские демократические ценности, но насквозь пропитан варварской азиатчиной. Который из всех больших и маленьких удовольствий в жизни знает только водку. А из всех аргументов уважает только физическую силу.
Вадим и меня «завёл» — я тоже начал кричать:
— Оскорбить их Родину — и нашу, между прочим! — это всё равно, что оскорбить мать. Что ты ожидал получить, называя Советский Союз Совком?!
— Какая Родина?! Да нет уже той Родины, давно нет. Да и не желаю я считать Совдепию
Я подумал, что Вадим имеет в виду Остров. Остров отторгал его, как иммунная система чужеродный белок. Желание Вадима поскорее уехать подальше от этого места и от этих людей было по-человечески понятно. Но продолжение взорвалось бомбой у меня в голове.
— Напишу сыну в Англию, пусть и не думает возвращаться. И самому пора валить из этой проклятой Рашки! Из немытой Рашки, которая никогда — слышишь, никогда! — не отмоется. Мне противно быть русским, стыдно принадлежать к этому народу лодырей и пьяниц. Самая большая трагедия моей жизни — меня угораздило родиться в этой Азиопе!
…Что это было?! Меня оглушило, и я отключился на несколько секунд. В голове что-то заклинило, в ней не было ни одной мысли, только звенели, отдаваясь затухающим эхом, последние фразы Вадима. Тело как-то обмякло и обессилило. Не в силах сделать ни шага, я стоял и тупо смотрел, как Вадим уходит, размахивая руками и продолжая что-то говорить, даже не заметив, что остался один.
Я повернулся и не пошёл, а медленно побрёл в противоположном направлении. Никогда не стихающий на Острове ветер легонько подтолкнул меня в спину, иначе мне, наверное, не удалось бы стронуться с места. Больше всего в этот момент я боялся, что Вадим обернётся и окликнет меня. Если это случилось бы, я мог, как Валеев, не совладать с собой.
Так что же произошло? Я ещё не до конца осмыслил случившееся, но уже понял, что отныне наши с Вадимом пути разошлись. Разошлись бесповоротно. И не потому, что сейчас мы шли в разные стороны. С абсолютной ясностью, со спокойной обречённостью я осознал, что после его слов между нами разверзлась самая непреодолимая пропасть на свете — мировоззренческая. Его слова никогда не будут забыты мною. Не получится, как в компьютерных играх, вернуться назад во времени и попытаться предотвратить случившееся. Прежние близкие, доверительные, партнёрские отношения, выстраивавшиеся годами, рухнули в одну секунду.
Разлом произошёл по вопросу, по которому не возможны компромиссы. Для меня недопустимо спокойно, как ни в чём ни бывало, общаться с человеком, который хоть однажды так отозвался о моей стране и моём народе.
Я и раньше подозревал, что Вадим из тех, кто предпочитает любить Родину издалека, поэтому полагал, что рано или поздно он обоснуется в своей австрийской деревне. Но при этом даже не допускал мысли, что он не любит, ненавидит и, главное,
