Остров Безымянный полностью

И до этого вечера я отнюдь не во всём соглашался с Вадимом. Мне претила крайность его позиции и чрезмерная категоричность высказываний. Однако до сих пор оставалась возможность для дискуссии и поиска компромисса, которая теперь исчезла.

Всё, что я знал о Вадиме, все его слова и поступки теперь наполнились новым содержанием. Я вспомнил, как он несколько раз рассказывал о своём то ли дедушке, то ли прадедушке-белогвардейце, всякий раз подчёркивая, что тот был потомственным дворянином. Я не придавал этим рассказам никакого значения, но сам Вадим, должно быть, никогда не забывал о том, что в его жилах течёт «голубая» кровь, не такая, как у всех.

Его отец-доцент года полтора или два провёл на стажировке в Англии, для чего ему пришлось предварительно вступить в КПСС (раньше говорили: «пролезть в партию»). В молодости Вадим взахлёб пересказывал восторженные впечатления папаши о жизни на Западе, о Париже, в котором тот побывал проездом.

Ну, был я в этом Париже. Что сказать? Да дыра дырой! Я так и не понял, по какой такой причине им принято восторгаться. Москва мне нравится куда больше. Однако на детскую психику Вадима рассказы отца, судя по всему, оказали сильнейшее влияние. Теперь-то ясно, что родитель сумел передать сыну своё отношение к забугорной жизни и собственному отечеству. Ещё бы! Если тебе с детских лет вместо сказок с придыханием рассказывают о прекрасной Загранице и вдалбливают в сознание мысль, что твоя Родина самая убогая, дикая и отсталая, ты неизбежно станешь преклоняться перед этой сказочной страной и не просто не любить, а презирать ту, в которой родился. Теперь Вадим внушает те же мысли своему сыну, недаром он отправил его учиться в Англию — можно подумать, у нас нельзя получить качественное образование. И рано или поздно он убедит сына возненавидеть «эту страну», потому что самую тяжёлую часть задачи он уже выполнил — убедил самого себя. А это труднее всего.

Уже убедил? Однако тогда и доказывать свою правоту не было бы необходимости, тем более, так исступлённо. И я вдруг понял, что Вадим всё это время, начиная с аэропорта и кончая домом Валеева, спорил не с Толиком, не со мной и не с мужиками за столом. Он яростно спорил с самим собой. Но не нынешним собой, бизнесменом и миллионером, а с мальчишкой-третьеклассником, начитавшимся советских книжек, воспитанным на фильмах того времени и свято верившим в то, что наша страна — самая лучшая на свете, что она идёт в авангарде прогрессивного человечества и указывает ему верный путь в светлое лучезарное будущее.

Неистовость Вадима в спорах не удивительна. В самом деле, если ему удастся доказать свою правоту, то всё не напрасно. Не напрасны гибель Державы, разрушение экономики, обнищание народа, сотни тысяч убитых в локальных войнах и воровских разборках, моральная и нравственная деградация общества. Если он прав, то всё это — лишь побочные, сопутствующие издержки, меркнущие на фоне достижения глобального результата — восстановления естественного хода истории; необходимая, а потому и неизбежная плата за возвращение на путь «цивилизованного» развития. А австрийский дом и лондонская школа его сына в этом случае — справедливое воздаяние за приложенные личные усилия для достижения разворота страны к прогрессу и демократии.

Но если закрадывается сомнение, если что-то сохранилось в душе от того третьеклассника, остаётся единственный способ защиты собственной психики — преисполниться высокомерным презрением к простому народу и со спесивым гонором польских шляхтичей объявить его быдлом, чернью, толпой, неспособной осознать собственные интересы. И упиваться своим реальным или мнимым превосходством над серой массой.

Так действовали властные элиты во все времена. Видимо, есть что-то в человеческой природе, препятствующее угнетению ближнего. Поэтому надо убедить себя, что этот «ближний» никакой тебе не ближний и даже не дальний. Он не может сравниться с тобой интеллектуальными и моральными качествами, не сопоставим по уровню культуры и вообще стоит ниже на эволюционной лестнице, и в силу этого самой природой предназначен быть твоим слугой, а не равным тебе. Для обоснования своего превосходства годится всё — происхождение от благородных предков, принадлежность к «избранному» народу, «высшей» расе или просто цвет кожи. Эту линию можно проследить на протяжении всей истории человечества. В Древнем Риме патриции с презрением относились к «говорящим орудиям», сейчас «креативный класс» и «творческая интеллигенция» — к «двуногим особям». Термины изменились, а подоплёка осталась той же самой.