А через пару сотен лет здешнее римское кладбище — небольшая вереница квадратных увенчанных куполами строений с прекрасным видом на море, выстроившихся вдоль скал, — утратило мистическую таинственность. Местные где-то прилепили к склепам по комнатке, где-то поставили перегородку, под шумок выбросили с утесов в воду бренные останки и устроили маленькие дома там, где когда-то покоились мертвецы. Этот крохотный квартал взирающих сверху на город лачуг был особенным и в другом отношении. Поскольку кладбище существовало задолго до того, как к власти пришли герцоги, это единственные здания на острове, которые находятся в частной собственности. На остальной территории в случае смерти арендатора имущество автоматом возвращается к герцогу, и покинутая семья обязана обратиться к нему с прошением переоформить аренду на кого-то из них. Чтобы обременить еще одно поколение долгом за дом, за который платили все предыдущие. Но дома на кладбище попросту переходят от хозяина к наследникам, и хотя в них нет ни водопровода, ни канализации и они не имеют никакой ценности (ценность появляется, когда у населения есть деньги) — на острове эти дома имеют очень высокий статус.
Свой дом мать Лариссы завещала внучкам, прекрасно видя, куда дует ветер с ее зятем.
Мерседес находит Донателлу на старой кухне — сестра плачет, привалившись к стене и поджав под себя ноги.
— Боже мой, Донита! — восклицает Мерседес, стремительно опускается на пол и обнимает ее. — Ох,
Когда она касается щекой лица сестры, та болезненно морщится. Синяк от отцовского кулака скоро будет виден, еще немного, и сначала заплывет, а потом почернеет глаз. Донателле уже пятнадцать, а каждому известно, что девушку этого возраста надо наказывать, дабы уберечь ее от ада. Так было, есть и будет.
Протянув руку, Мерседес кончиками пальцев касается ушибленного места. Донателла шипит.
— Больно?
Ей самой только двенадцать, поэтому отец, наказывая ее, обычно не поднимается выше ягодиц. Тут ему пока не нужно демонстрировать
— А ты как думала, конечно, больно, — рычит Донателла.
— Погоди, я сейчас, — говорит Мерседес, вскакивает на ноги, находит на привычном месте на полке над каменной раковиной тупой кухонный нож и выходит на солнечный свет.
У двери, пробив себе путь через побитую временем мозаичную плитку, растет большое старое алоэ. Девочка отрезает пару дюймов его побега, снимает кожистый покров с твердыми, как камень, колючками, обнажает кусок нежной сочной мякоти, возвращается в дом, протягивает его сестре.
— Держи.
Донателла берет его, прикладывает к щеке, опять морщится и прижимает сильнее.
— Бедная моя, — сочувственно произносит Мерседес. — За что он тебя так?
— Ни за что, — отвечает Донателла, и из ее глаз опять катятся слезы. — Ни за что!
— Ты наверняка что-то натворила, просто так не наказывают.
— Заткнись, — говорит Донателла, — подожди, придет и твой черед.
— Но, если бы ты делала, что велено, он бы не злился на тебя, — стоит на своем Мерседес. Убеждение, что бездумно передается из поколения в поколение.
— Даже если он несет чушь? — кривит губы Донателла.
Мерседес непроизвольно чуть дергает головой. Чушь? Конечно же, нет, он же их отец.
— Если бы он велел тебе сунуть руку в чан с кипятком, ты бы его послушалась?
— Да хватит тебе, он не стал бы ничего такого просить.
Донателла с отвращением качает головой.
— О господи. Ладно, забудь, проехали. Когда-нибудь сама все поймешь.
Как же ее расстраивает поведение Донателлы. У нее есть все, что только можно пожелать. Она находчива, умна, хорошеет день ото дня, а их семья по сравнению с огромным множеством других живет в достатке. Если бы она только была добродетельнее, вела себя скромнее и не дерзила в ответ…
— Ты правда думаешь, что этого довольно? Что достаточно быть послушной и тогда все будет в порядке?
С этими словами Донателла прикладывает алоэ под глазом ближе к носу. В дополнение к щеке у нее начинает распухать и переносица. Стоит ей вернуться в «Ре дель Пеше», чтобы подавать клиентам
Мерседес пожимает плечами.
— Ради спокойной жизни можно пожертвовать чем угодно, — произносит она любимое изречение их матери.
Донателла с силой бьет ее кулаком по ноге и кричит:
— А если мне не нужна спокойная жизнь! Неужели ты думаешь, что это все, что есть в жизни?
Мерседес потрясена до глубины души.
— Что ты хочешь сказать?
— Это! Все это… убожество! Все одно и то же, одно и то же. И так всю жизнь!
Мерседес вконец озадачена. Все так живут уже тысячу лет. Зачем что-то менять?
— А что еще то нужно?
— Да что угодно! — опять срывается на крик Донателла. — За пределами этого острова целый мир!
Потом шипит от боли и опять прикладывает алоэ.
