На следующем портрете изображена Татьяна — в стиле 1950-х годов, в черном атласном платье с плотно подогнанным корсетом и жемчугах, сидит на небольшой элегантной скамеечке, раскинув на ней юбку и чуть наклонившись вперед, дабы самую малость продемонстрировать ложбинку меж грудей. Жемчуг у нее повсюду: на декольте, запястьях и в ушах. Землистая от природы кожа отливает сиянием, которого в реальности Мерседес сроду не видела. Как и на портрете отца, данные ей от природы челюсть и бесформенный нос живописец заменил более аккуратными, точеными версиями. Но, в отличие от портрета ее родителя, врать художнику не пришлось, потому как к пятнадцати годам, когда они приехали на открытие «Медитерранео», нос Татьяны приобрел совсем другую форму. А когда она поступила в университет, челюсть у нее уже заострилась, и к ней прилагалась соответствующая короткая стрижка.
Мерседес приходит в голову, что в определенном смысле они обе наследницы. Деньги Мэтью, долги Серджио. И то и другое перешло следующему поколению.
Портрет Татьяны она вешает в противоположном конце комнаты, напротив отцовского, а сама возвращается за последней картиной, семейным портретом.
Семья уменьшилась. Сейчас единственная родственница Мэтью Мида — это Татьяна. С того момента, как ее прекрасная мать приготовила себе янтарного цвета коктейль со снотворным, чтобы умереть в собственной спальне на Беркли-сквер, прошло тридцать лет, и ее следов в доме уже не осталось. Ни фотографий, ни милых безделушек, ни случайных упоминаний. К тому времени, когда Мерседес впервые поднялась на борт их яхты, мать Татьяны уже практически исчезла. Поговорив с ее дочерью, даже не заподозришь, что она вообще когда-то существовала. Будто Татьяну сотворили, вырвав одно из глубоко запрятанных ребер ее отца.
Какими самоуверенными, какими довольными они выглядят. Их писали в этом самом саду: зеленая лужайка, белые статуи и ярко-синее Средиземное море. Король на золоченом троне поглаживает бокал вина с такой же золоченой каймой, щеголяет в непринужденном выходном наряде — розовая рубашка поло и шорты в клетку, — закинув одна на другую волосатые сверх всякой меры ноги в парусиновых туфлях. А его наследница в открытом сарафане, в своей обычной позе, знакомой Мерседес с детства, присела к нему на колени, ладони сложены. Глядя прямо на зрителя, оба улыбаются во весь рот. «Ты только посмотри на нас, — гласят их улыбки, — мы одно целое». Улыбка Татьяны при этом выражает и много чего еще. «Я папина дочка, — будто говорит она, — он создал меня. А все, что у него есть, в один прекрасный день станет моим».
Мерседес помнит те летние дни еще на первой их яхте. Татьяна тогда все кокетничала с отцом, без конца то присаживаясь к нему на колени, то вспархивая обратно, и строила глазки состоятельным старикам, которые поднимались к ним на борт выпить шампанского. «Я знала, — думает она. — Наверное, я всегда знала». Но богатство содержит в себе столько соблазнов, что за его лучистым сиянием можно не разглядеть даже самую жуткую реальность.
Этот портрет написали десять лет назад. Мэтью тогда было за шестьдесят. Татьяне — тридцать четыре.
Остров
1982–1985
11
Новый Капри. Такой же, но другой.
Сначала он строит вертолетную площадку. Затем дорогу. Твердую и с асфальтовым покрытием, которое впитывает жару, а потом выбрасывает ее обратно. Но это покрытие защищает подвеску роскошного лимузина. Потом приходит черед яхты, «Принцессы Татьяны», которая бросает якорь у пристани, потеснив рыболовецкие суда. На Рождество герцог приводит в церковь крупного мужчину и представляет его как архитектора Нового Капри, которым теперь станет их родной остров.
— Слушайте, а что такое Капри? — спрашивает Мерседес, когда они в сгущающихся сумерках идут домой.
Во многих окнах горит по свече в честь младенца Иисуса, а сквозь щели на улицу пробивается аромат пряностей и жареного мяса.
— Понятия не имею, — отвечает Ларисса. — Может, корабль?
— Это остров, — объясняет Донателла, — рядом с Италией.
— А почему бы нам не остаться старой доброй Кастелланой? — спрашивает Мерседес.
— Потому что на Капри ездят богачи, — отвечает ей Донателла, — раньше там были одни только козы да рыболовецкие лодки, а теперь полно дворцов.
— Да ты что? — говорит Серджио, тут же оживляясь. — Прямо-таки дворцов?
— Ну ладно, особняков, — отвечает Донателла, — роскошных особняков для богачей.
— Откуда ты все это знаешь? — спрашивает Ларисса.
Донателла пожимает плечами. В их школе есть библиотека, в которой полно книг и журналов, не нашедших применения в замке. Донателла прочла практически все, что там есть. Она заядлая читательница. И в придачу такая же мечтательница. Мерседес боится, как бы сестру в жизни не постигло разочарование.
