Больше никто не задавал лишних вопросов. Через десять минут робинзоны торопливо шагали за своим вожаком. Они были готовы на что угодно, лишь бы спастись от стихии. Вскоре пещера огласилась радостными криками. Лика прыгала и танцевала, Оля плакала от радости, а Молло испустил призывный волчий вой — больше они не боялись урагана.
Все сразу принялись разглядывать картинки на стенах, шутить и хихикать. Не каждый музей мира мог похвастаться такой заинтересованной публикой. Одна Дана сохраняла нордическое спокойствие. Но лишь внешне. Волнение сотрясало её изнутри, мысленно рыжеволосая просила Богиню Любви о покровительстве и гостеприимстве для всего племени.
— Эх, вот еще бы костерок зажечь. И никаких Хилтонов не надо. Эта пещера для меня сейчас лучший отель, — Солнечная стучала зубами и растирала озябшие руки.
Люди промокли до нитки и продрогли на ветру, пока поднимались по расщелине. Но мечты об огне пришлось отложить — дрова не хотели гореть. За время непогоды весь их запас хвороста отсырел.
— На этой скале только кусты растут. Fack! Надо спуститься в лес и принести побольше дров, — предложил Чинеду.
— Верно, разложим валежник сушиться вдоль стен. Давайте торопиться, пока опять не ливанул, — поддержал Донской.
Молло и Лев посмотрели друг другу в глаза. Каждый понимал — чтобы выжить, придется отодвинуть недоверие на второй план. Весь день парни собирали дрова, а то, что не поместилось в пещеру, свалили кучами снаружи под каменным козырьком.
— Интересно, сколько веков этому очагу? Представляете, сотни лет назад здесь грелись первобытные аборигены, и вот спираль истории привела нас сюда. Есть в этом что-то непередаваемое… мистическое даже.
— Не сильно мы от аборигенов теперь отличаемся, — ответила Лика на романтичные рассуждения Ковалёва.
— Согласен, — кашлянул Дава, — те ребята не чета нам, получше были приспособлены к жизни в диких условиях. Нам у них еще учиться и учиться.
Лишь к вечеру, с огромным трудом удалось разжечь костер. Огонек размером с муху пополз вверх по тонкой соломинке, затем перекинулся на засохший лист, подрос до бабочки, разделился на две части и с довольным урчанием стал пожирать ветки.
Оля села поближе и протянула к теплу холодные ладони. На острове она начисто избавилась от своей пирофобии. Но появились проблемы похуже: глухой кашель разрывал её легкие, лоб покрыла липкая испарина.
— Если я умру, не хороните меня ладно? Лучше сожгите. Никогда не хотела лежать в земле, — слабый голосок блондинки едва слышался.
— Прекрати немедленно! Слышишь! Перестань, я тебе сказала! — всхлипнула Лика и прижалась к подруге.
— Я серьезно. Кремировать легче, чем закопать.
Ковалев удрученно почесал затылок:
— У нас нет таблеток, придется лечиться самовнушением. Я читал одну книжку, там чуваку поставили смертельный диагноз, но он целыми днями повторял что выздоровеет. Мыслями программировал мозг и подсознание, что он здоров. И получилось! Болезнь отступила, врачи в шоке, все его уже похоронили, а тут на тебе!
— Знаю я эти книжки. На заборе тоже пишут, — недоверчиво проворчал Кросс, — программируй, не программируй, а от судьбы не уйдешь.
Оле показались эти слова приговором. Лику охватило жгучее желание схватить нож и вырезать ядовитый язык Оскара. Но в этот момент из второй дальней залы появилась Дана:
— Самовнушение вещь полезная, но пока вы таскали дрова, я прособирала разных травок. Мне кажется они лекарственные, интуиция так подсказывает.
Леденцова попросила Льва выгрести из очага несколько красных угольков, а затем бросила на них пригоршню травы. Растения начали медленно тлеть и куриться светлым ароматным дымком.
— Иди сюда, подыши.
— Пахнет приятно, — Ларина склонилась и сделала первый осторожный вдох.
«Человек начинает ценить обыденные вещи, только когда теряет их.
Чистая удобная одежда? Ну, так и должно быть.
Каждый день свежий хлеб в супермаркете? Естественно, а как же еще.
Крепкое здоровье? Да я буду жить вечно!
И только если что-то серьезно заболит или случится, тогда мы понимаем, что потеряли. Вот я когда вставал каждое утро, хоть раз порадовался, что МОГУ встать?» — Дава уже час терзал себя философскими размышлениями, расположившись у входа в пещеру. Он нёс утреннюю смену кострового.
«Нет, не радовался. Стоило глаза разлепить, я начинал думать о планерках, отчетах, аналитике, квартальном плане. О пробке, в которой предстоит торчать по дороге на работу. А разве сам факт, что ты можешь встать уже не СЧАСТЬЕ?», — Ковалёв посмотрел на потрепанные кроссовки, — «Коль можешь встать, значит — есть ноги. А если представить, что их нет? Даааа, мечталось бы совсем о другом.
Будь у меня ноги — да я бы весь свет обошел!
Я бы каждый день поднимался на десятый этаж по лестнице, чтобы просто ПОЧУВСТВОВАТЬ эти ноги.
Я бы бегал в парке, ходил за грибами, лазил по горам, пинал бы мяч во дворе.
Вот сколько ценностей сразу появляется. А когда ноги есть, всегда были и думаешь, что с ними ничего не случится, то и пешком ходить не хочется, походы откладываешь, спорт забрасываешь. Эх…»
