Конрад начал тот базар с того, что школа - самое мифологизированное в Совке учреждение. Сознанию большинства сограждан рисуется какой-то мрачный Тартар, где церберы с указками в руках измываются кто во что горазд над беззащитными детишками.
- До определённой степени верил в этот миф и я, пока восемь лет назад сам не встал к учительскому столу, - признался Конрад. - Встал, в отличие от моих сокурсников, не по воле случая, не по капризу распределения (чего стоило мне, крепостному молодому специалисту вырваться с предыдущей столоначальнической работы, где по закону целых три года я должен был ждать Юрьева дня!) - нет, что называется по душевной потребности. Встал, исполненный самых наиблагих намерений: изо всех сил вытягивать сволочную школу из трясины коммунистического начётничетства, воспитывать подрастающее поколение в духе подлинного гуманизма, сеять... конечно же, Разумное, Доброе, Вечное. Я намеревался в каждом ребёнке видеть неповторимую личность, быть справедливым, участливым, улыбчивым, как рождественский дед. Я собирался изо всех сил любить детей и рассчитывал на взаимность.
- А ведь интересное то было время, - сразу вспомнил Профессор. - Время реорганизаций и концептуальных революций. Радетели "гуманистической педагогики" в пух и прах долбали дундуков-ретроградов из одиозной Академии педнаук. Шла широкомасштабная кампания по внедрению опыта "учителей-новаторов", нетрадиционных игровых методик, "педагогики сотрудничества". На одной представительной конференции под рукоплескания зала было даже принято постановление, запрещавшее учителям оскорблять и унижать человеческое достоинство детей.
- Увы, собравшиеся (сами, в массе своей, никогда не входившие в класс с журналом под мышкой) почему-то забыли принять постановление, запрещающее детям оскорблять учителей, - подхватил Конрад. - А также о том, что реальный рабочий день учителя должен быть не 12 - 14 часов, а восемь, как у других белых людей. И о том, что за свой кровавый труд учитель должен как белый человек получать. И о бесперебойном снабжении магазинов продуктами, коль скоро спецраспределители для учителей не предусмотрены. И ещё много разных хороших декретов забыли издать лучшие друзья совдепских детей. Между тем, дети не торопились становиться лучшими друзьями совдепских учителей. А почуяв единодушную поддержку широкой общественности, даже самые робкие и послушные паиньки ощутили себя зрелыми, неповторимыми, самодостаточными личностями, которым указчики и командиры ни в каком обличье не нужны.
- Увы, в общении с детишками одних пряничков мало - кое-где и без кнутика не обойтись. Тут я с вами согласен, - поддакнул Профессор.
- Буквально через месяц моего шкрабства это "кое-где" слишком стало напоминать "везде". Мои добродушные интонации дети всегда воспринимали не иначе как сигнал "встать на уши". В знак большого расположения они даже стали ставить мне на переменках подножки: свой парень, в доску свой... Безобидные попытки вывести детей из-за парт приводили к превращению "гуманитарного" кабинета в необорудованный спортзал. Игровые методики ни в коей мере не помогали овладеть вниманием класса. Современным малышам больше нравится пристенок с "кругляшками" на фантики от жвачки, чем турнир эрудитов на оценку.
- А потом, сколько я знаю, стали играть на "грины", на баксы... Разве опытные коллеги не объяснили вам, что лучшая методика - та, которой владеешь?
- Так я не владел никакой. Рутинные, но испытанные многими поколениями методики давали совершенно идентичные - плачевные - результаты. И вследствие своей полной организационно-педагогической беспомощности рождественский дед быстрыми темпами стал превращаться в фельетонного совкового шкраба-держиморду, злющего цербера. Уроки напролёт мне приходилось лаять и кусаться. Вот только на результатах это почти не сказывалось. Меня стали ненавидеть, но манкировать не перестали.
