Горизонт у духоте уже начал белеть, но вот, внезапно, воздух застыл, сделав дыхание почти невозможным. Собаки подняли головы, чуя неладное, и вода на пруду, повинуясь внезапному прохладному порыву, завернулась в круговорот, обдавая берега острова чёрными волнами. Люди, лошади и птицы. Лишь глупые утки могли себе позволить не бояться приближающейся грозы. Ветви склонившейся над водой сосны затрещали и заходили ходуном, а затем в какой-то момент всё вновь стихло. Воздух отяжелел и будто осёл невидимой поволокой, в которой не нашлось места для звуков. Ни птиц, ни насекомых. Облачный лев шествовал над холмами, и далёкий раскат, пробившийся и погрязший, служил ему рёвом. С глухим «тук» капля ударила по глиняной черепице. Капля ударила в дно пустой кадушки и сползла по замыленному наплывами слюды. Десятки капель. Сотни и сотни тысяч капель пели свою песнь, в которой ярко-голубой лентой шли, мелькали, стелились молнии.
На тарелке перед Ивесом возвышался варёный баклажан, и, поскольку вкус его отдалённо напоминал вкус мяса, настроение у хозяина дома было вполне сносным. Над головой его держалась починенная прошлой осенью крыша, под рукой наблюдалась еда, а в пределах досягаемости жертва, которая и слова поперёк не смела сказать, поскольку сидела на его иждивении.
Зое на сей вопрос имела собственное мнение, и, поскольку Гай считал препирательства ниже собственного достоинства, она не видела никаких препятствий, чтобы озвучить:
– Мам!
Расставив перед молодыми тарелки со всё тем же вареным баклажаном, женщина вернула половник в большой и старый котелок, вытерла руки об фартук из жёсткого сукна. Очередным движением, столь же привычным и естественным, как и все прочие, она буквально выдернула тарелку из-под носа хозяина дома. Ложка ударила по столешнице.
– Но… – челюсти Ивеса клацнули в удивленье. – Но милая. Как сказать-то…Я же ем!
Дверь распахнулась. И столь резко, что, будь она закрыта, сорвало бы и задвижку. Мятые листья и водяная пыль ворвались вместе с ветром. Небо будто расщепила пополам белёсая вспышка, а чёрная вода всё ходила и ходила кругами. Всё силился зверь совершенный, но неповоротливый уцепить за хвост проворного. Пытался и не мог.
Сом с отметиной – вновь ушёл.
Взяв у матери зависшую над котелком тарелку, Банне, промокший до нитки и даже не подумавший снять отсыревшую войлочную шляпу с опустившимися палями, разом забросил в рот несколько ложек горячей кашицы. Лицо его не было живым, и, хотя и принадлежало человеку, но не всем известному Банне. Молния.
Проследив за тем, как очередная парящая и пахнущая варёным кабачком ложка исчезает в бездонной пасти, Ивес сглотнул:
– Ну и что случилось?
Банне поднял взгляд. Глаза чёрные, с синеватыми глубокими дугами. Нагрянувший с опозданием, но как будто разбухший за это время, гром заставил слюду дребезжать и ходить в пазах.
– Пап, ты… ведь загнал кур сегодня?
– Что? Ты ещё спроси, мыл ли я руки сегодня. Какое число и год. Идёт ли сейчас дождь! Давай уже, что там такого?!
– Ты скоро станешь дедушкой, – сухо и с надрывом выдал Банне и тут же опустил взгляд. – Мы с Дезири ведь займём вашу комнату?
Зое выдохнула. Ну что ж, это должно было рано или поздно случится. Она это знала, без сомнений знала и мать, но вот отец…
Выпав медный ковш звякнул об половицу. Короткие и полные пальцы женщины сцепились в замок напротив груди.
– Твою да через телегу... – Сглотнув, Ивес понимающе кивнул: – Знаешь, а пошёл ка ты вон.
Поражённый переменами в интонации, Банне даже не сразу осознал, что конкретно ему сказали:
– В каком смысл?...
– Да в прямом. Вон, я сказал! Пошёл к суженной своей!
– Пап!
– Что?!
– Ивес!
Наткнувшись на взгляд жены, хозяин дома несколько притух. Нервно взлохматив затылок, Ивес скрестил руки. Отвернулся.
Гай кивнул, демонстрируя одобрение:
– Всё верно.
А вот это уже было лишним. Фраза стала той песчинкой, что переполнила чашу терпения. Ударив ладонями по столешнице, мужчина резко поднялся. Взгляд его был дик, а шерсть на загривке стояла дыбом.
– Твою да, ты-то куда лезешь! Всякие городские на хребте моём сидеть будут, да ещё и жизни учить?! Да ты…
– Ивес!
Сдержался. Глава семейства побурел лицом, пробурчал что-то, но сдержался. Сверкнула молния, и в её холодном свете профиль Гая показался худым, сумрачным и задумчивым. На беду, бывший оруженосец воспринял эти слова куда серьёзнее, чем показалось прочим.
[1] Даже успела затосковать по осени, когда была под домашним арестом. Да, вот это было время! Отец так выдыхался, что на то, чтобы командовать, у Ивеса не оставалось ни сил, ни желания, ни что куда важнее времени.
[2] Кому-то ведь нужно подниматься засветло на выпас. Без этого никак, а из Пепина пастух как, в общем, и земледелец был исключительно никакой. Не скверный, но и без признаков необходимых качеств. Никакой, – иначе и не скажешь.
[3] Зое как не жаль повторно вырваться не удалось. Повода не нашлось.
Взмокла спина. Кора летела ни в чём не повинная и, шурша, падала на кажущуюся серебристой траву, терялась в сумраке. Слева! Справа! Наискось!