Бертон изучал язык за время, которого моим друзьям хватило бы лишь на то, чтобы запечатлеть в памяти самые обычные бранные слова. У него был невероятный аппетит на чужие народы, чьи своеобразные обычаи, особенности нравов он каталогизировал, соблюдая, однако, дистанцию. Он положительно оценивал лишь арабскую культуру. Когда Бертон пишет об арабах, он характеризует самого себя: гордый до абсурдности, с идеалами чести, заимствованными от рыцарских времен, легко ранимый и твердый, прекрасный и великодушный, быстро ощущающий презрение и неспособный прощать причиненные обиды, наделенный обаянием и очарованием, обращенным в равной мере к мужчинам и женщинам.
До своих путешествий ему не приходилось общаться со множеством людей. Бертона порицают за его мнение об африканцах, за то, что у него не нашлось сказать ничего хорошего о своих согражданах, с которыми он враждовал большую часть жизни. Возникает искушение предположить, что его загадочные поездки в Аравию и экспедиции в Африку были лишь способом избежать конфликтов. Показательно, что, когда в Африке он позволил своей рассудительности сбить себя с толку, это было по вине другого англичанина. Я имею в виду его пресловутую экспедицию к великим африканским озерам в поисках истоков Нила в 1856–1858 гг. Спутником его был Джон Спик, который так же, как и сам Бертон, служил офицером в индийской армии, но был представителем более молодого поколения. Отношения между ними скоро переросли в отвращение и ненависть, и, когда Спик достиг озера Виктория и провозгласил, что оно является истоком Нила, Бертон пустил в ход все свои недюжинные способности, чтобы доказать, что Спик ошибся. Это подавило Спика и, вероятно, довело его до самоубийства. Контраргументация Бертона — блестящая демонстрация гнева ученого, и его доводы насчет того, почему только что открытое озеро не могло быть истоком Нила, убедительны и поныне. Кажется, Гёте сказал, что интеллигентные люди никогда не бывают так проницательны, как в том случае, если они не правы.
На самом деле, лишенный фантазии тугодум Спик был прав, а блестящий провидец Бертон ошибся, хотя должно было произойти совсем наоборот. Это одна из многих неприятностей, которые, как магнит, притягивались к Бертону, куда бы он ни устремлялся.
Можно сказать, что если Ливингстоном руководил живой доброжелательный интерес, то Бертона вдохновляло отвращение. Более того, в нашем распоряжении есть их собственные слова, показывающие, насколько противоположны были девизы, выбранные для их экспедиций. Тогда как Ливингстона направлял бог, Бертон заявлял, что его гонит сам дьявол. Возможно, из-за этих противоположных исходных установок в их восприятии Африки так мало точек соприкосновения. Несмотря на опустошения, причиненные работорговлей, у Ливингстона ландшафты часто выглядят как пасторальные идиллии, конечно, сотворенные рукой создателя, тогда как у Бертона ландшафт переполнен тревогами, столкновениями и вырождением. Под влиянием усвоенной им арабской культуры Бертон вряд ли смотрел на работорговлю с каким-то особым ужасом, скорее он относил ее к проявлениям животного состояния народа, внушавшего ему отвращение. Зато Ливингстон видел бессмертную душу, дремавшую в несчастных созданиях, которые приближались к кончине, не получив никаких представлений о грехе и милосердии.
Ливингстон рассматривал внутреннее, Бертон — внешнее, и картины обоих, разумеется, приобретали разную окраску в зависимости от индивидуальной манеры видения. Чего-нибудь абсолютно правильного или абсолютно ошибочного в этих картинах нет, и оба путешественника способствовали созданию многоплановой картины, которая ускользает от современного наблюдателя, проезжающего по тем местам, где эти путешественники побывали. Человек и некоторые другие приматы располагают на редкость эффективным зрением, но внешние образы, попадающие на сетчатку нашего глаза, являются лишь частью общего обзора, который формируется благодаря нашей способности накапливать не только собственные, но и чужие впечатления и опыт.
Ливингстону как будто больше сопутствовали дожди, чем многим другим Исследователям. Может быть, этой небесной влагой создатель наградил его за пять первых сухих лет, проведенных на краю Калахари, и его не осуждают за то, что в одной из своих бесед с богом он дал понять, что и этого достаточно.
Ливингстону довелось работать в долине Луангвы три месяца в конце 1866 г., и все это время шли дожди. «Страна — огромный ряд волн, все они покрыты джунглями, и нет никаких следов троп», — писал он в своем дневнике (Waller, 1874). Я часто удивляюсь, как он мог держаться так сухо и корректно. Надо простить ему то, что радость открытия несколько подмокла: противные дожди и раскисшая земля, воины нгони и постоянный голод сдерживали его пыл. Ливингстон, впрочем, отличался от большинства других исследователей тем, что он меньше всего был охотником, и, следовательно, ему не хватало пищи даже в долине Луангвы с ее обилием диких животных.
