И Кит все понял. Не было никакого разделения между Ней и матерью – потому что никогда значения не имела бутафорская физическая оболочка, потому что никогда нельзя было верить глазам и ушам. Кит не смог бы сказать, была ли когда-то мама на самом деле, была ли Нина, – знал только, что человеческие имена и названия не существуют по-настоящему и есть только вечная мать, вечная женственность, неразделимая на куцые конкретные формы, и это большое и главное всегда было с ним. Смешно – зачем хоронили? Только повод дай – в этом все люди.
– А что вообще тогда такое смерть? – спросил Никита, задыхаясь в запахе.
– Не знаю такого слова, сам с дружками своими придумал? – ответила Она.
Облака рухнули на землю, небо рассыпалось вдребезги, и меж осколков остался только свет. Кита окружило ароматной пеленой, и он больше не чувствовал веса собственного тела, будто плыл в соленом-соленом море и вода сама держала его на поверхности. Он посмотрел туда, где раньше были ноги, – увидел колонны из камня, уходящие в горизонт. Обернулся по сторонам, и руки тоже оказались бескрайними. И даже Она исчезла – Кит сам был Ею.
– Хочешь домой? – жалостливо спросил Голос – тот самый, неопознанный, что впервые появился в машине, голос персонализированного мироздания.
– Нет, – ответил Кит.
– Оставайся. Оставайся. Тут страна твоя Никития.
Гранкин чувствовал себя инфузионным пакетом: висишь себе на капельнице и сам не замечаешь, как пустеешь. Обход пяти пациентов, три консультации – ничего страшного, ничего страшного, только потом бахнет, что и не ел ни разу за день, и чужие слова так в голову впечатал, что хочется недели две ни с кем не разговаривать, только играть в старые игры и пить, опционально – плакать для профилактики. Сам себе казался жалким – всем же известно, что в ординатуре Свиристелева надо выжать из себя весь физраствор и даже чуть-чуть вывернуться в трубку наизнанку, чтобы взяли работать по-настоящему, со ставкой, кабинетом и местом. Чтобы потом докторскую взять. Чтобы мать в трубку не говорила, что все для него сделали, а выросло что выросло.
– И сколько он там прожил?
– В лесу-то? Два года, – ответил мужик напротив. – Уже пропавшим без вести признали.
– Простите за странный вопрос… А чем он там питался? Где зимовал?
– Это уже только Господу известно. Он, как на дорогу вышел весь ободранный, страшный… так и не говорил ничего. Ни дедку, который до города-то довез, ни ментам, ни нам. В больницу его отвезли – там истощение, пневмония, язва запущенная… Тоже не разговаривал. Мы его попросили на бумажке написать, и он-то писал-писал, а посмотрели-то – там черточки, завитушки, кружочки. Сейчас как не живой и не мертвый. Вот как собака – вроде понимает и молчит. В Москву привезли, потому что у нас-то медицина, наверное, знаете какая…
Предварительный, черновой анамнез занимал добрых восемь листов в блокноте бисерным гранкинским почерком. Часа полтора назад, в самом начале разговора, Гранкин почти порадовался: зависимые не по его части, можно спокойно отправлять в наркологическое. Только Никита уже месяцев пять точно не употреблял и не пытался – просто гнул столовые приборы, сдирал зубами обои со стен и выл на три этажа, а потом целыми неделями лежал неподвижно.
– Вы же понимаете, что у нас не ПНД? Мы буйных не кладем, у нас на такое просто нет ресурсов. Вызывайте скорую, бригаду, там парни-шкафы, справятся…
– Куда? Он же человек, не зверь. И не буйный совсем, ничего еще никому не сделал. Как кукла восковая, голову ему с подушки поднимешь – а она так и останется, – затараторил мужик. – Пожалуйста. Пожалуйста.
Гранкин растер глаза, такие сухие, что жмуриться было больно, будто на них трескалась корочка.
– Приводите его завтра. Попробуем пообщаться.
Он обхватил пачку сигарет в кармане, пустую и легкую.
В квартире было холодно. Собирая голыми ногами мелкий сор, бумажки и копейки, Гранкин дошел до ванной. Дошел до кухни – достать из холодильника леденющее пиво. Завершил крюк в комнате и упал на кровать не раздеваясь. Хотелось спать и пить, желательно – одновременно и часов двадцать. Но телефон коротко бзыкнул, а Гранкин так и не решился куда-нибудь его швырнуть, потому что это было бы пошло и мелодраматично.
Он прочитал сообщение, едва оторвав лицо от подушки. Осторожно сел, зацепил отросшим ногтем пивную открывашку. Сделал несколько тяжелых глотков. Просидел сколько-то, рассматривая неровности стены под слоем дешевых обоев, что всегда вешают в съемках. Подумал – прибраться бы, хозяйка придет в начале месяца.
Пролез головой в петельку. Постоял, покачался с пятки на носок. Прохладная резина пощекотала недобритую шею. Точно надо прибраться – выгонит же, и потом ищи квартиру за те же деньги по всей Москве.
Гранкин слез.
«Папа и мама! Потому что мама это обязательно прочтет, и даже не думайте доказывать мне обратное. Не вам, кто никогда по ту сторону не ходил, рассказывать мне, как существуют на свете живые и мертвые. Не вам говорить о них так, будто они разделимы.
