Павлу было двадцать четыре года. Он был выстиранный, выглаженный, выбритый и чистенький, как офисный работник. Пах стиральным порошком и будто чуть-чуть кислой сметаной.
– Вы же и сейчас пишете научную работу, верно?
– Да, докторскую диссертацию. Ее тема: «Манипулятивное воздействие проблесковых маячков и устройств для подачи специальных звуковых сигналов автомобилей экстренных и специальных государственных служб на нейропсихологию человека».
– Тем более. Это очень тяжелая работа. Вы как нейропсихолог должны знать, что тяжелый труд вызывает стресс, даже если он умственный. Поэтому стоит у нас полежать, чтобы дать себе отдохнуть, восстановиться. И с новыми силами, так сказать, в работу. К тому же в ваших словах очень много интересных идей, я не задумывался никогда… И я бы хотел узнать побольше. Давайте вы у нас полежите, отдохнете и все мне объясните?
Гранкин еле дошел до кабинета Сергея Викторовича – сжимал губы, жмурился, часто-часто моргал. Закрыл за собой дверь, оперся о шкаф и расхохотался до истерической икоты, до боли в уголках рта и мышцах живота.
– И что за анекдот тебе рассказали? – спросил Сергей Викторович, не отрывая глаз от монитора.
И Гранкин не смог ответить – снова подкатил скручивающий смех.
Личность Павла Ульяновича Кудрова висла тяжелой тенью над биографией половины учащихся Гериной школы и теперь знаменовала темные, но прошедшие времена. Школа была нормальной – то есть и так едва выносимой, а Паша нормальным не был. Спасало только, что его инициалы удобно складывались в «П. У. К.», но и это перестало веселить классе в третьем.
Его лицо – бледный круг с точками черт – одиннадцать лет висело на доске «Умники и умницы нашей школы», с высоты пялясь на лавки для переобувания, железные прутья гардероба и вход в столовку. Его имя звучало на уроках, в коридорах и учительских, и даже дома от него было некуда деться.
«Вот Паша Кудров уже в два года научился читать, а ты у нас – только в четыре. Бывают же такие одаренные дети».
«Четверка у тебя? А у Паши Кудрова? Как – тоже четверка? Наверное, ему специально дали сложнее вариант».
«Мне Кудрова сказала, Паша в девять лет всего Достоевского прочитал. А ты вообще знаешь, кто такой Достоевский?»
«Паша Кудров на Новый год попросил микроскоп».
«Паша Кудров без репетиторов уже и по-английски, и по-французски, и по-немецки, а ты артикли путаешь!»
«Вот ты на уроках болтаешь, а Паша Кудров не болтает на уроках. Все понял?»
«Сегодня смотрела программу о вундеркиндах. Как же людей награждает природа, вот тот же Паша Кудров!»
«Паша Кудров только классику слушает, мне его мама сказала. Его любимый композитор – Рахманинов».
«Да потому что Паше Кудрову на свое будущее не плевать, а тебе с твоим усердием только улицы мести!»
«Ты слышал, что Паша Кудров всероссийскую олимпиаду выиграл? Он теперь будет без ЕГЭ поступать в московский университет на бюджет».
Паша Кудров был идеальным ребенком: тихим, вежливым и таким умным, что родители бряцали им, как дорогой безделушкой. Носились как с породистой собачкой, и в какой-то момент он целиком завладел ими. К десяти годам он мог сносно поддержать разговор на трех языках, к одиннадцати – играл на пианино и скрипке на уровне слегка неуверенного выпускника музыкалки, в двенадцать мог назвать все ключевые события Второй мировой в точных датах. Одним своим существованием он терроризировал нормальных одноклассников – в смысле обычных, не поцелованных Богом или кем-то там в макушку. Учителя приносили его имя на собрания, а родители с собраний тащили по домам. И все знали: Паша Кудров катается по всем олимпиадам, Паша Кудров знает программу на три года вперед, Паша Кудров даже на физкультуре (вот где вся надежда) ровно укладывается в пятерочный минимум. И почти ни с кем толком не общается: тупые все для него.
Отвратительнее всего было то, что Паша Кудров даже не придуривался. Бывает редкий золотой типаж отличников – они вроде учатся, а в жизни люди как люди, даже не догадаешься, что задроты. И списать дадут, и про преподов посплетничают, и пригласят домой пить вонючие алкогольные коктейли, когда родители на даче. Паша Кудров был не из тех – он реально перся с дат, языков и Достоевского. Напоминал про домашку и палил списывавших на контрольных. Это было уже непростительно.
Его ненавидели тихо, но эффективно. Без настоящего мордобоя – могли спрятать его рюкзак и сменку на верхнем этаже, могли выпотрошить пенал в цветочный горшок, могли устроить в его тетради соревнование по рисованию членов на скорость или вылить в дневник стержень гелевой ручки. Катя из школьной газеты каждый год строчила унылые вирши на Двадцать третье февраля и Восьмое марта, но осталась в памяти совсем другими стихами, сочиненными под гитару на репетиции какого-то патриотического мероприятия:
И пару дней это даже распевали на манер духоподъемного советского марша.
