Кислый встал и отряхнул задницу, и Кит собирался сделать то же самое, но к нему не прилипло ни травинки. Около забора они вдвоем раздвинули высокие заросли чудесных цветов и вошли прямо в куст. Кислый жил в месте, одновременно напоминавшем его старую хату и дно реки, но Кит точно знал, что это был подвал церкви. Из дырки в крыше блестел и метался солнечный свет, бросая на пол венозные узоры. За столом, заваленным коробками от магазинных эклеров, играла в первый «Дум» девушка – пышногрудая и тоже голая, но волосы у нее были такие длинные, что Кит не мог рассмотреть ни тела, ни лица.
– Рыба моя, Глашенька! Гости у нас, сообрази чё положено.
Глашенька лениво взмахнула локтем, не отрываясь от экрана, и на столе расстелились тазы с новогодними салатами, этажерки с нарезками, хрустальные стопки с мутноватым самогоном. Кит вдруг понял, как был голоден – в том смысле, что такого голода он не только сам никогда не испытывал, но и никто не мог бы его испытать. Под диафрагмой у него поселился огромный клещ, способный только поглощать, вбирать, уничтожать и переваривать. Оливье Кит просто выпил – смазанные майонезом кусочки колбасы, картошки, горошка и морковки легко проскользнули в глотку. Следом шел холодец, приготовленный в форме для пирога и нежно трясущийся от дыхания, – тающий желатин обнял стенки пищевода и заструился, спотыкаясь невынутыми хрящиками. Пришлось чуть-чуть пожевать говяжий язык, колбасу и соленые огурцы, но Китины зубы сделались такими острыми, что все превращалось в кашицу за несколько щелчков челюстью. Крабовым он решил наслаждаться – вытаскивал пальцами по одной рисинке и кукурузинке, тщательно катал на языке и проглатывал, запивая самогоном, как пилюлю. Когда он закончил, уже наступила ночь.
– Закури, родной. – Кислый протянул длинную, не меньше метра, сигарету. – После сытного обеда по закону Архимеда…
Кит не просто курил – он понимал курение, его истинный смысл и тайную суть. Он чувствовал во вкусе и запахе грубую кожу древних индейцев и тонкие легкие неразумных белых, плеск волн за бортом корабля Колумба и шорох жюстокора Петра Первого. Где-то на середине Кислый сигарету забрал – в лучшие времена они часто делили одну на двоих.
– А теперь и баиньки пора, – сказала Глашенька из своего угла.
Экран компьютера погас, и комнату будто снаружи накрыли тряпкой.
Кита уложили на мягкое и подвижное, а руки и ноги, которые всегда во время сна некуда девать, были удобно перехвачены скользкими нитями. Благодарный и благостный, он тут же уснул.
Ему снился голубой лунный свет сквозь дырку в крыше. Серебряные всполохи рыб, негромкий блеск камней, копошение водорослей. Теплое давление на бедрах и щекотка по ребрам, шепот высокого, но хрипловатого женского голоса:
– Кит, Китушка, ты моей стряпни отведал, и зельем я тебя потчевала. Твоя очередь, Китушка. Теперь – бери меня.
Кит резко ощутил собственную наготу. Он захотел натянуть простыню повыше, но не смог пошевелиться.
– А Кислый?! Ты ж это… его жена, епть! Это же, ну, крысиный поступок!
Глашенька рассмеялась так громко, что уши изнутри закололо, будто в каждом застряло по умирающему трепыхающемуся комару. По ее лицу стекали волосы, облепляя черты, но не проявляя ни одной. Когда она говорила, сбившиеся патлы вваливались в рот.
– Глупый. Он что, жадина-говядина? Не поделится?
Она села на его член, и Кит сам удивился, как в таком состоянии организм умудрился изобразить что-то вроде эрекции. Показалось, будто от пяток до самого пупка тело засосало в холодный водоворот, полный ледяных осколков и рыбьих костей. Не получалось кричать, не получалось сопротивляться.
Волосы были повсюду – окольцовывали руки, забирались в нос, между губ, в самую глотку и дальше, царапали изнутри, а Глашенька била его ноги бедрами и смеялась одновременно оглушительно и беззвучно, мысленно. Кит почувствовал, что плачет, а не плакал он лет с десяти.
Господи, помоги. Господи, помоги.
– Какой тебе теперь Господи, голубчик? – воскликнула Глашенька, не переставая хохотать на разрыв барабанных перепонок. – Сам пришел, сам хозяином заявился, сам кушанья нахлебался да спать лег. Какой теперь Господи?
Она ускорялась, большими твердыми ногами вколачивая Китино тело в кровать. К его языку прилипло ощущение болотной тины. Ком волос не получалось ни проглотить, ни вытолкнуть.
– С нами ведь останешься, останешься, Китюш? – спросила Глашенька почти с нежностью, укладывая руки на его шею. – Да куда ты от нас денешься?
Кит задыхался – не так, как когда слегка придушивают во время секса, а по-настоящему и даже чуть-чуть больше. Он только сейчас понял, что подвал был по самую верхушку полон воды и горячая резь сжимала легкие. Мышцы сокращались непроизвольно, болезненно.
– Сгинь, окаянная! – закричал Кислый сквозь воду.
И все закончилось.
