Девушка была на консультации: поняла, что современные мужчины поверхностные и мерзкие, и по образу какого-то корейца создала себе тульпу, невидимого парня. Без физического тела он не вонял, не требовал секса, не изменял, не раскидывал ноги в общественном транспорте, не отбирал одеяло и не вел долгие бессмысленные разговоры, пытаясь объяснить что-то, в чем едва ли разбирался сам. У него не бывало прыщей, лишнего веса и волос между ягодицами. Он любил как в ромкомах – был одновременно заботливым и загадочным, крутым самцом, боготворящим одну-единственную. Единственная на три месяца закрылась дома, общалась только с воображаемым бойфрендом, не выносила мусор и заказывала вещи, пока не закончились деньги.
Парень приходил с мамой, самый лучший ребенок на свете. С детства был жизнерадостный, общительный и послушный, поступил в хороший институт, все хвалили. В девятнадцать лет стал сам, не из-под палки, в церковь ходить, и не только по праздникам, а каждую неделю и иногда даже по два раза – родители нарадоваться не могли. Голова у него иногда болела от стресса будто каким-то низким монотонным гулом, потому что старостой был, вот и все. Ну и ничего, не заметили. Пришел как-то домой – мам, а где у папы ружье лежит? В институте обижают, надо нанести по врагам превентивный удар.
Мужик был: целый год разбирал по ниточке простыню в палате. Простыни непрочные, нарочно сыпятся и рвутся, чтобы пациенты с ними ничего не сделали, а мужик теребил тихонько край, и никто об этом не знал. Каждую ночь даже под седативными он просыпался в промежуток с двух до трех часов, когда все спали, – и плел из простынных ниток длинную-длинную фенечку. Прятал под матрас, чтобы не нашли его прелесть. Получалась длинная скрученная леска, пропитанная найденными в душевой обмылками, скользкая и засаленная. Все хорошо было с мужиком – из психоза вышел, стал считать чушью свою идею, будто он реинкарнация Кришны, перестал писать религиозные манифесты, нашел в отделении что-то вроде друзей и задорно подмигивал медсестрам, годящимся ему в дочери. Обсуждали за обедом, кто что будет делать после выписки, а мужик рассмеялся: «Повешусь, наверное». Отпросился к родителям на выходные и не появился в понедельник. Потом оказалось, из кабинки туалета в ресторане на Патриарших его вытаскивал молоденький официант, все сто пятнадцать килограммов на тщедушной спине.
Второй записывал и смотрел через заляпанные поцарапанные очки.
– Мне кажется, я растворяюсь в них. Уже не знаю, что я и где я, – сказал Гранкин, а потом нелепо засмеялся.
– Так, а можно подробнее? – отозвался Второй.
– Ну смотрите. У меня нет хобби, потому что ни на что не остается ни времени, ни вообще… меня. У меня нет хороших друзей. У меня нет сил их заводить. Сергей Викторович говорит, что девушку бы мне найти и сразу расцвету, а я как представлю, как попытаюсь с кем-то познакомиться…
– И что же вас так пугает?
– Я не умею с людьми общаться. В смысле нормально. Мне человек что-то говорит, а я его анализирую, анализирую, анализирую, потому что это уже мясорубка в голове, которую невозможно выключить. Раньше от общения был какой-то вкус, какие-то удивления, люди казались уникальными и завораживающими. Я же в психиатрию пошел, потому что мне люди интересны, а иначе тут вообще нечего делать. Только теперь я знаю все, что они могут сказать. Человек открывает рот, и про него понятно процентов сорок, это еще если вопросов не задавать. Реакции, умозаключения, эмоции. Мне так страшно, что люди все одинаковые и даже болезни у всех одинаковые. Оно ведь… из раза в раз, не по книжке – так по опыту. Просто неинтересно. Неинтересно жить. Душно. И знаете, что самое страшное? Посмотрите на меня. Вы на меня не смóтрите. Вы записываете, и я записываю, а потом с обычным человеком общаюсь, закрываю глаза – и вижу конспект. Посмотрите на меня!
Второй закрыл маленькую замызганную записную книжку. Взглянул так прямо и серьезно, что холодно стало от собственных глаз.
– Я смотрю, – сказал он, не снимая ласкового психиатрического голоса.
Сергей Викторович говорил: да отвяжись уже от себя, отвлекись на что-нибудь, что не пьянство в четырех стенах, сходи, развейся, сексом займись, в конце концов. Сам он, уже года четыре как свободный, периодически убивал выходные на секс-вечеринках разнообразного толка и дресс-кода. Проституцию он считал недостойным настоящего человека занятием, а приближенность ко всему безвозмездному, добровольному и секс-позитивному помогала ему чувствовать себя современным, свободным от ханжеских предрассудков и не таким еще старым. Женщины, которых он встречал на подобных мероприятиях, никогда не связывались с ним повторно, а значит, никогда не узнавали его зарплату и не обременяли всей тяжестью и бесполезностью каких-то конвенциональных отношений.
