«Никто более меня не ценит милейшего, образованнейшего и широкописного Ал. Толстого — но ведь он тем не менее какой-то прямолинейный поэт, —
писал Фет Полонскому. —
В нем нет того безумства и чепухи, без которой я поэзию не признаю… Поэт есть сумасшедший и никуда не годный человек, лепечущий божественный вздор».
В поэзии Тихонова не было «божественного вздора».
Я бы сказал, что свифтовский гуингнм с его трезвым разумом, доброжелательством и благородством был тогда ближе для него, чем крылатый Пегас. Его баллады можно рассказывать, как прозу. Конечно, я пишу о ранней поре — от их «голой скорости» он вскоре решительно отказался. Но для нас они были открытием. Мы все весело влюбились в его легко запоминавшиеся стихи, в его праздничный, открытый маскарадный дом на Зверинской, 2, — он только что женился на Марии Константиновне Неслуховской, которая не меньше, чем он, любила домашние спектакли, странные истории, стихотворные буффонады. Влюбились в его бессребреность, в его пристрастия, среди которых на первом месте была Индия — он прекрасно знал ее историю, географию, этнографию, и это тоже казалось занимательным и забавным. Влюбились в его нелюбовь к ссорам и спорам, в доброжелательность, которая была связана с доставшимся наконец-то, после нелегкой юности, ощущеньем работы и счастья.
Еще до моего отъезда в Псков мы с Леной получили от Лидочки письмо. Она нашла мать в тяжелом, почти безнадежном состоянии. Родные съехались к умирающей, в маленькой квартирке двоюродной сестры на Петровском бульваре негде было яблоку упасть. С минуты на минуту ждали конца.
Что ответить на такое письмо? Не помню, как я нашелся, не помню, что умно и тактично написала Лена. В коротком постскриптуме я упомянул, что уезжаю, сообщил псковский адрес и просил не забывать, что буду ждать известий. Прошла неделя, другая, и я получил открытку — несколько слов. Так между нами завязалась и продолжалась весь июль и август переписка.
Ничего, кажется, не произошло за эти два месяца в Пскове, где летняя жара смягчалась разросшимися за годы войны садами. Не три, а, казалось, добрых десять лет прошло с того дня, когда мы с Львом ехали на вокзал в санках, с мешками на коленях и встретили китайцев, которые беспорядочной толпой, неторопливо шли вдоль Кохановского бульвара. Они были как бы первым предначертанием ожидавшей нас неизвестности. Потом неизвестность прояснилась, воплотилась — для Льва в бесчисленные события гражданской войны, приблизившие его к давно задуманной цели. Для меня — в первый опыт самостоятельной жизни. Маму я нашел изменившейся, повеселевшей. Теперь она была далеко не так, как прежде, занята семейными делами. Война кончилась, сыновья хоть и нелегко перенесли ее, но остались живы и здоровы. Их дела, семейные или личные, разумеется, интересовали ее. Но уже давным-давно она мудро решила не мешаться в эти дела, изменить которые никто не мог, а она и не могла и не хотела.
В Пскове мама вернулась к себе. Энергичная, исполнительная, она была склонна в любой работе к почину. Ей поручили заведовать книжным магазином, и, продавая книги, она умудрилась открыть при магазине маленькую детскую библиотеку. Книгу можно было купить, но можно и взять домой на две-три недели. Как некогда, со всего города к ней потянулись люди — потолковать о детях, пожаловаться, посоветоваться. Как-никак она вырастила, шестерых, ни много ни мало. И вот самый младший приехал к ней на каникулы. Петроградский студент — подумать только! — а ведь, помнится, был исключен из гимназии. Вновь принялась она и за музыкальные и театральные дела, хотя магазин-библиотека отнимал почти все ее время. Невозможно было пригласить в Псков Шаляпина, который, по слухам, брал за каждый концерт десять пудов свиного сала и полпуда муки. Но в каком-то клубе она устроила артистический кружок, в котором любители уже сыграли «Женитьбу» Гоголя и «Скупого» Мольера.
— Нельзя отбиться, — с гордостью сказала о любителях мама.
Младшая сестра, Елена Григорьевна Лунич, или тетя Люся, как мы ее называли, играла в Летнем театре. Она всегда казалась мне копией мамы, но без ее определенности, рассудительности, воли. Зато она была гораздо красивее, с удлиненным личиком и миндалевидными глазами. Коса у нее была ниже пояса, и мама жалела, что этим неоспоримым преимуществом тетя не могла воспользоваться на сцене: ей было за сорок.
